Ерошкин — предсказатель из Кувая

Понедельник, 22 Дек 2014

Евгений САФРОНОВ

Повесть написана на основе подлинных текстов, записанных от реальных рассказчиков. Некоторые имена персонажей и названия населенных пунктов изменены по этическим соображениям.

Глава 1. Смена декораций

Работа учителем сначала пошла просто велико­лепно. Денег, конечно, платили ужасно мало, но с детьми было так интересно, что я забывал во время уроков обо всем на свете. Романтические и, надо ска­зать, несколько самонадеянные идеи — в основном о том, как преподавать, чтобы по-настоящему заинте­ресовать своих учеников, — реяли в моем уме, подоб­но флагу на здании местной администрации; однако директор пригородной школы — дама в летах — умело и достаточно жестко «приземляла» меня.

До вас преподавали так, как следует, и после вас будут учить не хуже. Мне нисколько не интересно, что там понарассказывали в вашем вузе, но здесь вам не университет, а школа! Понимаете? И будьте уж так любезны, Петр Федорович, — обойдемся без этих ва­ших… ини-ци-а-тив, — таким внушением она не раз со­провождала мои «открытые» уроки. После этого я еще несколько раз пытался опробовать какие-то новые формы — уроки-экскурсии, уроки-театральные пред­ставления… но постепенно почувствовал, что мною овладевает какое-то рабоче-рутинное настроение, и в конце концов (полтора года спустя после начала учительской карьеры) меня неотступно стала пресле­довать мысль об уходе из школы.

Насколько я помню, спецкором сурской районной газеты я стал почти случайно: отцовский двоюрод­ный брат Алексей Сергеевич Тихонов (папа любил его между нами называть Тихоня — так дядю прозвали еще в школе) заехал как-то к родителям и рассказал о том, что им в «районку» требуется журналист.

Мне кажется, Петь, ты бы смог — ведь словом ты владеешь: все-таки учитель русского и литературы. Поживешь сперва у меня, а там, глядишь, мы тебя и обженим! — говорил он, держа в руках «рюмку чая» — свидетельство родительского гостеприимства. Дядя умел подбирать в общении со мной такие тон и слова, что я всегда сомневался: шутит он или вполне серье­зен. Тем не менее слова его задели меня за живое. Я не спал всю ночь после того, как Тихонов уехал назад, в Сурское.

Районная газета? Чем же это хуже пригородной школы? В конце концов, слава Богу, я пока один — ни жены, ни детей нет. Почему бы не попробовать? — раз­мышлял я, ворочаясь с боку на бок

Колебался я еще три дня, а затем позвонил дяде.

* * *

Главным редактором оказалась женщина лет со­рока пяти, к которой я почти сразу же почувствовал искреннее расположение. Она имела привычку гово­рить со своими подчиненными так, будто извинялась перед ними за необходимость что-то сделать для га­зеты.

Вы, Петр, пока, наверное, просто осмотритесь, почитайте нашу подшивку — чтобы понять, как и про что мы обычно пишем, — сказала она мне в первый день моей трудовой деятельности. Я немедленно по­следовал ее совету и дня три корпел над редакцион­ным архивом. Газета выходила всего раз в неделю (стандартный восьмиполосник), а в коллективе было аж 4 журналиста — включая редактора. Это означало, что на работе у меня регулярно образовывалась уйма свободного времени. Все это не могло не радовать…

Газета создавалась вполне в духе «советского реа­лизма», чего, конечно, уже почти нельзя было встре­тить в городе. И именно тогда, в первые же дни пребы­вания на новом рабочем месте, я наткнулся на замет­ку, с которой — без преувеличения — и началась жизнь, совершенно не похожая на ту, какую я вел раньше.

Село Большой Кувай издавна славилось своими мастеровитыми людьми, — так начиналась эта статья. Прочитанная фраза почти сразу же убила всякий ин­терес к заметке: я по привычке скользнул по строчкам «по диагонали» и почти в самом конце наткнулся на следующее: «Были в селе даже свои предсказатели и провидцы. Так, многим еще памятен Иван Кузьмич Ерошкин. К нему в свое время приезжали даже из дру­гих областей. Знали, что Кузьмич обязательно помо­жет».

Я больше внимания обратил на неудачный повтор словечка «даже» в процитированной фразе, чем на смысл прочитанного и почти тут же забыл об этом.

Однако уже через несколько дней фамилия Ерош- кина снова всплыла — на этот раз в разговоре с моим дядей. Это вышло у него так естественно, что я не сра­зу попросил пояснить сказанное.

У нас не город, конечно, но ты, Петь, человек об­разованный…

И холостой! — с подозрительной серьезностью добавила супруга дяди — Марья Игнатьевна.

И холостой, — подтвердил Тихонов. — Я не Ерош­кин, но думаю, что все у тебя срастется-сложится!

Да куда он денется! И жилье найдем, и жену хо­рошую приглядим — парень-то он непьющий. Курит только вот! — снова вмешалась тетя Маша.

Ну, это не помеха! — улыбнулся дядя. Стали пить чай. Я воспользовался паузой в разговоре и спросил про Ерошкина.

Да был тут у нас, в Кувае, один предсказатель. Не слыхал про него? К нему и из Ульяновска, и из Мордо­вии приезжали… — пояснил Тихонов.

Да отовсюду! Его все, все знали — старика-то ку- вайского! — напомнила о себе тетя Маша, но тут мы перешли на другую тему, и я решил вернуться к этому позднее.

«Позднее» случилось лишь через несколько меся­цев…

Работа в газете пришлась мне вполне по душе: поч­ти ежедневно я встречался с новыми людьми, разъ­езжал по району, расспрашивал и фотографировал. Все это настолько отличалось от бесконечной бю­рократии пригородной школы — планов к урокам, за­полнения каких-то отчетов и журналов, постоянного давления со стороны директора, что в первое время я воспринимал свою новую деятельность просто как отдых — и для души, и для тела.

На третий месяц моей жизни в райцентре удача снова улыбнулась мне: неожиданно появилась воз­можность получить совершенную автономию от дяди. Все-таки как бы его семья хорошо ни относилась ко мне, статус постоянного гостя несколько тяготило. Случилось так, что на соседней улице умерла восьми­десятилетняя баба Маня Лаврентьева (по слухам — «от давления»). Ее единственные родственники, живущие в городе, не знали, как поступить с неожиданно до­ставшимся наследством и выставили избу на продажу по смехотворной цене.

Потом отдашь как-нибудь! — говорил мне дядя, ко­торый взял дело, связанное с покупкой дома, в свои надежные руки. Стоимость двухкомнатной избушки и впрямь была столь небольшой, что я рассчитывал вер­нуть родственникам деньги в какие-нибудь полгода.

Теперь ты уж точно жених — да еще и с приданым!

не уставала шутить на одну и ту же тему Марья Игна­тьевна.

Я переехал в свой дом через неделю (дядя, кстати, снабдил меня кой-какой мебелью), так что я наконец- то к двадцати пяти годам мог с полным правом утверждать, что стал полностью самостоятельным че­ловеком.

Через несколько дней, сидя вечером за письмен­ным столом в своей небольшой избенке, я снова вспомнил о таинственном кувайце.

Надо бы попробовать собрать о нем информа­цию — глядишь, будет лишняя тема для очередной га­зетной статьи, — лениво подумал я и уже почти собрал­ся заснуть, как мысли вновь сами собой вернулись к Ерошкину.

Почему я думаю о нем? Что мне до него? — с какой- то смутной тревогой спрашивал я себя. Промаявшись на старой кровати еще час, я поспешно вскочил и на­чал рыться в подшивке «районки». Почти до трех ча­сов ночи я искал еще хоть какие-нибудь сведения о предсказателе, но ничего не обнаружил — кроме уже упоминавшейся крохотной заметки.

Завтра на работе поищу в Интернете. И опрошу всю редакцию по этому поводу, — решил я. И только после этого «благодатный сон смежил мне веки».

В «электронном пространстве» я наткнулся лишь на одно упоминание о ворожце — в городской газете пятилетней давности. Зато в моей редакции о нем зна­ли все. Мало того, самая пожилая из нас — шестидеся­тилетняя уборщица Василиса Васильевна — рассказала мне, как однажды сама наведалась в дом Ерошкина.

У нас корова пропала. Я тогда жила в Астрадамов- ке — там недалечко до Кувая-то, — певуче говорила она. — Я еще школу только закончила. Вот мы и поехали к Кузьмичу с матерью: ты что, кормилица пропала! При­ехали — он все чин-чином, еще в то время неслепой был, принял нас. Я-то в сенях стояла, всего не видала, а с ним вроде как его жена — Марией звали, ага. Мне мать потом говорила: «Залез он под дерюжку какую-то и кричит корова у вас пропала!». А мы ведь заранее с мамкой решили: мол, не скажем ничего, проверим: до­гадается иль нет. А он, вишь, кричит с-под одеяла-то: «Пропала, значит. Если, — говорит, — прям щас побегёте в сторону Сурского, к Араповке ближе, то нагоните — и корову, и воров!». И что же — догнали. Нашли корову- то!

Потом я много раз записывал похожие истории по всему Сурскому району и уже как-то свыкся с тем странным ощущением, что охватило меня, когда я слушал непритязательное повествование Васильев­ны. Сейчас мне трудно это объяснить подробнее — возможно, многое станет яснее из последующего рас­сказа. Одно можно сказать наверняка: острое чувство неслучайности происходящего, которое возникло у меня в тот день, не оставляло меня и в дальнейшем.

Глава 2. Никола вешний

О празднике на Никольской горе, который прихо­дился на конец мая, я слышал от родителей. Несколь­ко раз я даже хотел приехать на Николу вешнего в Сурское, но всё как-то не получалось. Теперь же, что называется, «сам Бог велел».

Согласовав с редактором, что «черкну» о праздни­ке репортаж, я отправился на знаменитый холм, воз­вышающийся на окраине поселка. Было часов 9 утра, но паломники уже оккупировали гору с разных сто­рон: поток перемещающихся людей (как пеших, так и сидящих в автомобилях), казалось, никогда не кон­чится.

Потрудиться надо, сынок! Вот службу отстоим, водички возьмем, в гору подымемся — оно и хорошо будет, — говорит мне одна из бабушек — моя временная сопутница. По достаточно крутому склону холма, спу­скающемуся к Суре, «залазят» специально — для того, чтобы «Бог помог», излечил-исцелил, а то и просто — чтобы желания исполнились. Ветви многих деревьев вокруг горы сплошь увешаны разноцветными тряпоч­ками; вешают их все — от мала до велика. Объяснения этому даются приблизительно те же: чтобы Бог помог, чтобы желание сбылось.

Ближе к полудню к нескольким купальням и во­дным источникам выстраивается многолюдная оче­редь. Сверху она напоминает удивительную гусеницу, волнообразно пульсирующую зелеными «волосками»: приехавшие отовсюду паломники пытаются свежес- ломанными ветками отогнать докучливых комаров, которых здесь видимо-невидимо.

Я присоединился к тем, кто жаждал приобщиться к святой воде. В руках у меня, правда, не было пласти­ковой или стеклянной бутыли, что немного отличало меня от остальных. Но я-то ведь пришел сюда совсем за другим…

- Ерошкин? — откликается на мой вопрос одна из словоохотливых бабушек — Как же, слыхали, слыхали. Я вот что скажу тебе, сынок угадывал он, угадывал — без никаких… Не сомневайся даже! — бабушка поправляет платок, не переставая отмахиваться веткой от надо­едливых насекомых. — У меня сноха Надька работала продавцом в Белом Ключе и вот кого-то увидала в окне — из чужих, из приезжих. Испугалась, дурочка, и суну­ла выручку куда-то — уберечь хотела. Ага. А как опом­нилась на следующий день — так, убей Бог, не может вспомнить, куцы деньги дела. Все обыскала, весь мага­зин перерыла. Ну что делать? А у них там водитель был не ключевский, а из этого самого — вроде как из Кувая. Ага. И какая-то даже родня Ерошкину приходился он, племянник вроде. Вот и говорит ей: «Поехали к Кузь­мичу. Айда садись! Он хоть и старый, слепой уж, а мне не откажет». Ну приехали, а Машка-то, это Кузьмичова жена, ни в какую не пускает! Как услышала про деньги, так руками и замахала: «Вы что — нас со свету изжить хочете? Тыщу раз же говорили-, с кражей и убийством не приходите!» — моя собеседница по всегдашней жен­ской привычке меняет тон, пытаясь передать особен­ности строгого голоса супруги предсказателя. — Ну, да пока она с Надькой-то болтала, этот племяш-то его — к Кузьмичу и шмыгнул. Потом рассказывал: «Он кепку только на глаза надвинул и сразу сказал: «Они в тем­ном месте у нее лежат, руки начнет мыть — и найдет!».

Поехали обратно, а у той и ума нет: «Как, — говорит, — в темном месте? Всё ведь обыскала!». И что вы думаете? На следующий день эта, как ее — дочка Федькиной се­стры, полы в сельпо мыла — стала в рукомойник воды наливать: «Да чтой-то, Надь, — говорит, — не льется?». А Надька-то, дурында, туды сверток и затолкала. Воды- то там не было — подумала, что грабить будут — так точ­но не сунутся туда. Ну что: высушили да сдали. А что им, деньгам-то, от этого будет? И смех, и грех!

Я слушал немного дребезжащий голосок старухи почти с наслаждением — именно там, на Никольской горе, я начал осознавать, что записываю материалы о ворожце из Кувая далеко не только для очередной статейки в своей газете. Какое-то смутное подозрение о чем-то большем начало уже тогда зарождаться во мне. Все эти детали: «надвинул на глаза кепку», жена не пускала «с кражей и убийством» — моя память тут же цепко удерживала, — с той целью, чтобы затем задать уточняющие вопросы собеседнице.

А мне дед мой тоже говорил про него! Я тебе про теленка-то сказывала? — неожиданно вступает в раз­говор до сих пор молчавшая женщина, обращаясь к моей предыдущей рассказчице. Последняя в ответ ки­вает. — И бабка тоже всё говорила: до войны еще дело- то было. Они корову купили, а она недойна оказалась. Сначала доила, а затем — пусто вымя. Может, кто и пор­тил там у них (они у меня с Княжухи, а я-то ждамиров- ска сама, ага). И вот решили продать. А потом думали- думали, взяли весной бычка — чтобы на мясо к осени. А он захворал… — в это время очередь как-то всколыхну­лась, что-то впереди изменилось, и мы продвинулись сразу на несколько шагов вперед.

Из купальни вышли. Они там порциями, порция­ми — мужики в которой слева, а бабы-те вон в той купа­ются, — пояснил чей-то голос впереди нас.

Ну, что делать? Снова поехали продавать, — про­должает: женщина. — С паршивой овцы хоть клок шер­сти, как говорится. И — загремел дедка в тюрьму за это! Ага. Соседка накляузничала: мол, кулаки мои дед с баб­кой, скотиной торгуют! А в то время быстро: не успели опомниться — увезли деда Тимофея. Ведь пять лет от­сидел… — рассказчица вздохнула и замолчала.

А что же… Ерошкин-то? — осторожно напоми­наю я.

Ах ты! — оживляется снова женщина и вновь про­должает. — Так вот они его сперва в Шеевщину отпра­вили, и он там день-другой сидел. И попал в камеру как раз вместе с этим-то стариком из Кувая. Ну он тогда не старик был — мужик еще. И вот дед сам свидетель: они, милиция-то, стали, мол, испытывать его. Началь­ник там был, говорит: «Скажи, сколько у меня мелочи в кармане?». А Ерошкин ему (кепку-то надвинул и в косяк дверной встал) и отвечает: «У тебя столько-то трехкопеечных, столько-то — по пять копеек!». Коро­че, всё ему, как есть, доложил. А потом… Потом уж они стали просить указать им на какех-то — лошадей кто- то воровал, в общем. А Кузьмич и говорит: «Пишите, мол, расписку, что отпустите меня — вот тогда скажу!». Ну начальник ломался-ломался, а потом написал ему. А Ерошкин и говорит: «Сидят они в Полянках! Толь­ко вы их не возьмете. А попытаетесь — так подстрелят одного из ваших!». Те — мигом съездили. И точно в Полянках были, трое. Так ведь и подстрелили одного милиционера-то, угу…

* * *

Уже вечером, расшифровывая записанные на дик­тофон рассказы, я постепенно стал разграничивать общее и отличное в услышанных текстах, выделять то, что можно было назвать «повторяющимися мотива­ми». У меня начала формироваться моя «Ерошкинская коллекция». Кто бы мог предположить, что со време­нем этот архив разрастется почти до тысячи текстов?

Глава 3. Сурская снегурка

После Николы вешнего у нас в газете настал «го­рячий сезон»: в июне в отпуск ушло сразу два журна­листа, кроме того, мне пришлось взять на себя еще и обязанности корректора. Рабочие будни (иногда приходилось задерживаться в редакции до глубокого вечера) как-то оттеснили на второй план тему таин­ственного кувайца.

Ко всему прочему я, кажется, и впрямь начал выпол­нять «программу-минимум» своей тетки: в местном клубе, куда мне пришлось заглянуть как-то вечером, я познакомился с Катей. Это было восемнадцатилетнее голубоглазое создание, словно сошедшее с советской новогодней открытки, изображавшей могучего Деда Мороза и его красавицу-внучку. В то время у нее была крупная каштановая коса до пояса и совершенно дет­ские, немного удивленные светло-синие глаза…

Она два года назад окончила школу и сейчас учи­лась в городе — в педагогическом колледже, приезжая в Сурское лишь на каникулы. За полмесяца нашего зна­комства я успел пару раз скататься с ней в Ульяновск — ходили в кино, гуляли по городу… Вечером, валяясь на кровати с книгой, я иногда спрашивал себя: влюблен ли я или всего лишь решил себе «скрасить летний се­зон»? И не мог толком ответить на этот вопрос. Дело было даже не в семилетней разнице в возрасте, а ско­рее в полной противоположности моих и Катиных интересов. Уже на третьем свидании я поймал себя на том, что мои разговоры с нею больше похожи на мо­нолог: Катя предпочитала отмалчиваться, смеяться и соглашаться с тем, что я предлагал (смех ее я, правда, очень любил: у нее это выходило просто и очень за­разительно).

Такое поведение совсем не походило на характер Лены, с которой я расстался полгода назад, так что я порой терялся с непривычки. С последней у нас часто все заканчивалось ссорами и обидой с ее стороны. Од­нако при этом она была великолепной собеседницей. Катя же была непонятна мне: причиной ее молчания скорее являлась пустота, чем наполненность мысля­ми. Впрочем, это мое мнение здорово поколебалось, когда речь зашла всё о том же кувайце. Мы заговорили о нем примерно через три недели нашего близкого знакомства.

Ерошкин? — переспросила Катя, смотря на меня своими синими глазами. — Мне бабушка о нем расска­зывала!

Я был удивлен, поскольку считал, что о предсказа­теле в основном, знают люди старшего поколения, — точнее, наверное, будет сказать не «знают», а «интере­суются». Так вот: Катя оказалась редким исключением из этого правила. И опять же в момент «откровений от Катерины» у меня возникло чувство неслучайно — сти происходившего — что, кстати, меня даже немного озаботило.

«В конце концов эдак я каждое более-менее зна­чимое событие, связанное с Кузьмичом, буду считать неслучайным, важным и т.п. Кажется, все эти «ощуще­ния» просто надуманы мною», — решил я про себя. Тем не менее это чувство во время моего первого разго­вора с Катей о Ерошкине не уходило, а только усили­валось.

И что же рассказывала бабушка? — спросил я, ко­сясь на диктофон, как рыжий конь из песни Боярско­го. Она угадала это мое намерение и милостиво согла­силась на запись своего рассказа. Ее повествование о Ерошкине было, пожалуй, самым длительным моно­логом «моей молчуньи» за все время нашего трехне­дельного знакомства. Я с изумлением прислушивался к ее интонации, к тому, как она подбирает слова и вы­страивает свой «текст», замечал, как она склоняет го­лову и легким движением руки поправляет челку… Кто знает, может, именно тогда я впервые поймал себя на чувстве, похожем на любовь к ней?

Мой дед погиб на войне, — совсем просто начала она. — Бабушка долгое время не получала от него ни­каких вестей. А затем — когда в сорок втором пришла похоронка, она… она ей не поверила. Отказывалась верить. Всё ждала его — до самого конца войны вери­ла, что он вернется. У ней только одна фотокарточка его и сохранилась: он там молодой-молодой, совсем мальчишка. Она так себя измучила этим ожиданием, что хотела даже утопиться в Суре. И вот тогда ей и по­советовали сходить к Кузьмичу. Она одна-то побоя­лась пойти, взяла с собой подружку — баб Веру Матвее­ву помнишь? А-а, ты ж не с Сурского… — Катино сожале­ние почему-то больно кольнуло меня в самое сердце. — Ну так вот: они шли, а баб Вера всегда не очень-то верила во все такое, а в молодости так вообще — «отор­ви и выбрось», как говорила моя бабуля, — девушка улыбнулась. — Пока они шли, она и говорит: «Да чё этот Ерошкин знает? Еще и продукты ему несем!». Бабуш­ка взяла там яичек немного, еще чего-то: все-таки не­ловко к человеку с пустыми руками идти. Ну, дошли, его жена-то их впустила, а он прям на пороге им и заявляет: «Ты, грит, входи, а ты — это он Вере-то этой

уходи: не веришь — чё ж пришла?». Так-то! — совсем по- стариковски заключила Катерина, и я понял, что она слышала эту историю от своей бабушки очень часто: может, даже сама не раз просила старушку рассказать ей о походе к Ерошкину.

Ну а ей-то, бабушке, угадал? — спрашиваю.

Ей-то? — глаза девушки стали печальны, и она так пронзительно и по-серьезному взглянула на меня, что я вздрогнул. — Угадал. Залез под одеяло и кричит отту­да: «Тебе ж пришла похоронка! Чего ходишь? Нет его. Погиб. Не вижу его совсем — значит, неживой он!» — моя собеседница помолчала некоторое время. Я предло­жил ей чашку чая (мы были в моей избушке; вечерело). Она согласилась. Пока я возился с чайником, я услы­шал, как Катя добавила вполголоса:

Это и вправду ее успокоило: видишь, похоронкам не верила, а ему… Сказал — как отрезал.

Когда Катя ушла, я еще долго вслушивался в ее го­лос, записанный на диктофон, и чувствовал себя не­много подавленным. Мне было стыдно: неужели толь­ко этот ее рассказ и заставил вдруг биться мое сердце сильнее? Или же я все-таки действительно влюбился в сурскую снегурку? Как бы там ни было, но ее рассказ и впрямь оказал на меня сильное воздействие: в бли­жайшие выходные я собрался в Кувай.

Глава 4. Большой Кувай: первое приближе­ние

Говорят, между Аркаевом и Большим Куваем не­сколько десятилетий назад находилось еще одно село

Козловка. Но я, проезжая мимо бывшего села, не за­метил ни малейшего признака какого-либо жилья. Большой Кувай располагается, что называется, «в ту­пике» — дальше асфальтовой дороги просто нет. Рядом с ним через рощицу притулилось еще одно неболь­шое сельцо — Малый Кувай. От последнего осталось несколько улочек, и ясно, что пройдет еще несколько лет — и его постигнет печальная участь Козловки.

Кувай, это было заметно сразу, когда-то действи­тельно процветал: по рассказам, в свое время людям здесь не хватало земли — строились где только можно. Сейчас лишь заброшенные дома да останки каких-то больших зданий из красного кирпича по дороге на кладбище (явное наследие сельхозутодных советских времен) еще напоминают о былом величии.

Ерошкин-то? Он жил на Якимовке — нарядная раньше улица была! Так вы лучше спросите про это у его внучки — теть Саши, она здесь неподалеку живет, — поведала мне продавщица местного магазина.

Я был на седьмом небе от счастья: сама мысль о том, что у Кузьмича остались родственники в Кувае, конечно, тешила мне душу, но что в первый же свой визит я смогу встретиться с его внучкой — человеком, который, вероятно, хорошо знал его, жил с ним бок о бок, а не посещал его единожды, как все предыдущие мои рассказчики, — на такую удачу я не смел даже и рассчитывать…

Тетя Саша (как-то сложилось, что я почти сразу же стал именовать ее именно так) оказалась радушной полноватой женщиной, которая охотно откликну­лась на мою просьбу рассказать о своем дедушке. Она тут же достала кипу фотоальбомов и фотографий, бе­режно завернутых в целлофан.

Это вот мой дедушка со своей первой женой — Ан­ной и моей родной бабушкой. А Мария-то — она уж второй женой была, от нее детей у дедушки не было,

так я впервые увидел фото человека, загадочная лич­ность которого с каждым днем интересовала меня все сильнее.

Тетя Саша рассказывала не спеша, основательно и с подлинным вдохновением: очевидно, что память о родном деде была для нее своего рода «фамильной гордостью», которая не раз становилась предметом обсуждений и «презентаций» для благодарных слуша­телей.

Я в первый раз его увидела — мне лет семь было. Мы тогда жили в Оренбургской области и иногда приезжали в Кувай погостить. Он был очень добрый и работящий мужик спина всегда в «мыле». Бригады набирал сам, и ездили они зимой в соседние города валенки валять: промысел такой был. Все село знало: если валенки «от Кузьмича» — сносу не будет. На этом деле зрение и потерял — в последние годы совсем сле­пой был. Когда валенки валяешь — там кислоту серную применяли ведь — вот на глаза и повлияло, — тетя Саша вздыхает и берет в руки очередную фотографию.

Вот это наша церковь кувайска, сейчас там уж ни­чего не осталось, раньше большая была — колокол ажв Астрадамовке слыхать было.

Моя собеседница вспоминает, как в детстве, играя с подружками, она однажды увидела плачущую жен­щину, которая вела за руку мальчика, едва перестав­лявшего ноги. «Не принял он ведь меня!» — с надрывом произнесла женщина, обращаясь, скорее, туда — в сто­рону дома Кузьмича, чем к играющей ребятне. А затем медленно пошла по дороге в Козловку.

Я тогда даже обиделась на дедушку: «Вот ведь, ду­маю, какой злой! С больным мальчиком пришла к нему, а он и не принял». Не успела я еще в избу войти, а дед только взглянул на меня и сразу говорит: «Ничего не могу поделать, Сашенька! Она ведь сама виновата: аборт делала — вот и родила такого!». А я тогда еще со­всем девчушкой была, а он, видишь, как серьезно со мной — объяснил, понимаешь? — тетя Саша поднимает на меня глаза, просветленные воспоминанием о Кузь­миче, и снова начинает перебирать фотографии.

К Ерошкину приходили и приезжали очень мно­гие — это при том, что он «официально» и не прини­мал никого: наоборот, отнекивался, да и его жена ви­зитеров тоже не жаловала — особенно ближе к старо­сти. Несмотря на это, на Якимовке всегда были гости

приходили издалека, останавливались у знакомых и соседей, дожидаясь своей очереди к Кузьмичу.

Ведь его и ссылали сколько раз за ворожбу, и убить пытались! Пять раз только дом тушили — поджигать приходили. Они до того, как осесть в Кувае, где только не были — и в Москве, и в Свердловской области, и в Си­бири. Только остановятся, начнут обживаться — земля слухом начинает полниться, и к нему один за другим приезжать начинают. Власти-то этого ведь не терпели в то время — вот и опять переезжать приходилось…

А дар-то у него этот ведь не с рождения. В герман- ску войну, это вот первая которая, — у него контузия случилась, и он в Москве в госпитале лежал. Там с Ан­ной, моей бабушкой, и познакомился.

«И вот, — говорит, — лежу я, и ко мне какой-то дедуш­ка во всем в белом подошел и рукой по голове погла­дил. А рука — вот что твой утюг! Я проснулся — и кудри мои на подушке лежать остались!» — он ведь кудрявый в молодости был. Вот это он мне сам рассказывал.

И с тех пор у него и началось. Бабушка — она за ним ухаживала в госпитале — как медсестра, наверное. И вот он ей говорит: «Ты когда сюда сегодня утром шла, на тебя собака бросилась?» — в общем, всё ей пере­сказал, что она делала: дар у него образовался такой,

тетя Саша отвлекается от повествования и просит мужа поставить чай — чтобы угостить меня.

Я перевожу дух и проверяю технику: все ли нор­мально, пишет ли?

А моя собеседница снова перебирает фотографии- воспоминания.

А потом и в госпитале прознали о нем. «Аннушка, бежать мне надо: изучать хотят, говорит, меня, золо­тые иглы в мозг вставлять собираются». Велел ей по­ездом ехать, а сам пешком решил пойти. Она ему по­могла бежать… — мы садимся пить чай, тема разговора меняется — моя рассказчица говорит о Кувае, о тяже­лой жизни в современном селе.

Договорившись с ней еще об одной встрече, я ухо­дил от тети Саши совершенно счастливый. Я успел пройтись еще немного по улицам Кувая, но до Яки- мовки так и не добрался, поскольку последний автобус уходил буквально через полчаса. Пришлось отложить посещение места, где стоял дом Кузьмича, «на потом».

Глава 5. «Есть Бог!»

Да Кувай-то — это вообще место такое… Там кол­дуны одне! — Петр Алексеевич прикуривает от моей зажигалки и деловито устраивается на лавке перед собственным домом. Я зарулил по газетным делам в Аркаево и собирался уже возвращаться в райцентр, как был окликнут с традиционной просьбой: «Огонь­ку не будет?». Слово за слово — и вот я уже с диктофо­ном в руках, забыв о времени, беседую с моим новым знакомцем.

Знал я Ерошкина, как же не знать. Мужик хоро­ший был. Мне отец рассказывал, как Кузьмич однаж­ды на Масленицу с одним помаевским боролся. Силач был местный Савка — у них вроде как «по любви» было: кто кого. Помаевский-то первый ударил — Кузьмич за­шатался, но устоял, черт, на ногах. А потом его оче­редь настала — так Савка с ног свалился, едва подняли,

Алексеевич снова затягивается.

А вот, говорят, что он… предсказывал вроде? — как бы между делом спрашиваю я.

Ворожил, что ль? — уточняет собеседник. — А то! Пол-Аркаева у него перебывало! Он ведь как лечить- то не лечил, а вот мог угадать болезню и посовето­вать, к кому лучше обратиться. Вот скажет «К бабкам не ходи — врачебна эта болезня!». Значит, ехать надо в больницу — тут у нас в Астрадамовке была. Там помо­гут. А в другой раз: «Езжай туда-то к бабке — там, скажет, в Морги (это в Мордовии) езжай или вот в Помаево сходи — к Борькаеву. Да вот случай был: Ляксандр Ива­ныч Гордеев, он в Малом Кувае директором школы был. Ага. Рак у него признали, врачи уж помирать от­правили. Он пришел к Ерошкину и говорит: «Кузьмич, поможешь мне — уверую в Бога!». А он как атеист вроде.

И сам не верил, и детей тому же учил. А тут — куды де­ваться? Ну Кузьмич залез там под ватулу, кричит «Иди в Помаево к Борькаю — он тебе поможет!». А Борькай- то, Борькаев — это в Помаеве был старичок такой, он сильно лечил — его тоже все знали. Щас-то уж ни ста­рика, ни Помаева нету — распалось село, исчезло.

Ну вот. Что ты думашь? Пошел — и вылечился. Ага. «Божьим словом он меня вылечил, — это директор по­том рассказывал. — И тебе я, Кузьмич, теперь верю. Есть Бог!» — говорит. Вот. А неужто нету? Есть Бог, конечно, есть! — Петр Алексеевич «стреляет» у меня еще одну си­гаретку, и мы жмем руки на прощанье.

Глава 6.Свадьба

Мы с Катей решили подать заявление таким об­разом, чтобы свадьба выпала на конец августа. В сен­тябре начинался очередной учебной год, и моя «сне­гурка» переходила на третий — последний — курс педу­чилища. Поэтому осенью уже было не до гулянок. В местном загсе у Катиных родителей были знакомые, так что дата нашей росписи пришлась ровно на тот день, который представлялся нам самым удобным — 23 августа.

Мне казалось тогда, что каждый новый день я лю­блю свою «снегурку» все сильнее. Первое мое знаком­ство с ее родителями состоялось за месяц до того, как мы решили подать заявление в загс. Они отлично зна­ли семью Тихоновых, что во многом способствовало благоприятному их мнению обо мне. Хотя, как не раз потом мне говорила Катя, наша разница в возрасте весьма заботила ее отца.

Мама говорит, что парень должен быть старше и крепко стоять на ногах. Отец же ей возражает и го­ворит, что лучше, когда молодые — ровесники, и до­бавляет «Вот как мы с тобой!». Да у них там совсем другая история: они чуть ли не с первого класса вме­сте за одной партой сидели. Но ведь так, слава Богу, не у всех!

Почему же «слава Богу»? — улыбаюсь я.

Ну ты представь, Петы с первого класса знать друг друга! Надоест же! — мы смеемся. Я радуюсь тому, что Катя постепенно сняла с себя «обет молчания» — пожа­луй, скоро я буду ее считать «болтушкой». Она в ответ на такое мое предположение долго дулась, а затем на­звала «Ерошкопоклонником». Я, услышав этот ее тер­мин, смеялся минут десять…

Дело с расшифровкой моих записей о Кузьмиче пока застопорилось. Помимо дел рабочих прибави­лись еще и предсвадебные хлопоты. Помочь, есте­ственно, вызвались и мои родители, и дядя. Кстати, последний наотрез отказывался принять деньги за дом, и тогда я предложил считать нашу избушку его свадебным подарком. Он с удовольствием согласился, но уже тогда у меня зародилось смутное подозрение, что дядя на этом не успокоится. Так потом и вышло: Тихоновы преподнесли нам телевизор, что, впрочем, весьма пригодилось — Катя не представляла себе жиз­ни без этого агрегата.

Свадьба была шумная, веселая — гуляли чуть ли не всей улицей. Я до сих пор не знаю, сколько точно человек было на нашем празднике. На другой день гостей поубавилось; среди ряженых «второго дня» с удовольствием опознал и несколько человек из моей газеты…

Через неделю Катя уехала. Сначала мы сошлись на том, что она будет, как и прежде, жить пять дней в общежитии, а возвращаться лишь на выходные. Но уже через неделю я затосковал по ней, и на семейном совете было решено, что оставаться в городе она бу­дет только первые три дня, а в четверг и в пятницу приезжать в Сурское. О переводе на заочное не могло быть и речи: Катя хотела доучиться поскорее, чтобы «не висеть на шее». Я хоть и возражал против этого ее аргумента, но считал, что наш брак не должен мешать ее учебе — тем более что к этому вопросу очень серьез­но относились Катины родители. Ее отец был вообще немного «зациклен» на образовании и статусе, кото­рый «дает образованность». «Никакой «заочки»! Учеба должна быть очной — только тогда можно стать насто­ящим специалистом!» — так мне передавала его слова Катя.

День шел за днем. Бесконечные осенние вечера тянулись, как серые облака — до самого горизонта. На работе и дома я думал только о своей жене — и едва мог дождаться четвергового вечера. Когда она приезжала, я чувствовал себя абсолютно счастливым — мне порой становилось даже страшно от силы этого чувства.

Мысли о кувайском ворожце отошли на второй и даже на третий план. Однако я не жалел об этом, по­скольку считал, что мне нужно отдохнуть от данной темы. Дело в том, что чем больше я собирал материала — тем более я «увязал» в нем. Мне было вообще трудно понять то, зачем, с какой целью я так упорно тружусь над сбором сведений о предсказателе. В какой форме я могу представить собранные тексты, кому и для чего они могут понадобиться? Ответа на данный вопрос я не знал, и это беспокоило меня.

Иногда целыми вечерами, когда Кати не было дома, я переслушивал записи, читал уже расшифрованные тексты, всматривался в сделанные фотографии. Идея написать газетную статью об этом отпала как-то сама собой: тема Ерошкина стала слишком дорога мне, и я не хотел «ограничивать» ее газетой.

Катя порой спрашивала меня о том, как продвига­ется «твой Кузьмич», но я отмалчивался или отвечал что-то неопределенное. Она заметила, что расспро­сы мне неприятны и со временем перестала вообще говорить со мной про кувайского ворожца. Мне было еще тяжелее от такой перемены, поскольку ее непод­дельный интерес к моему увлечению придавал мне силы в исследовании «Ерошкинской темы».

В середине зимы она сообщила мне, что беремен­на. Это привело меня в такую эйфорию, что я на не­сколько дней забыл не только о Ерошкине, но даже с трудом вспоминал и о делах редакционных.

Учебе беременность не должна помешать: мы за­кончим, когда я буду только на седьмом месяце, — са­монадеянно сообщила мне Катя. Я было попытался подвергнуть сомнению ее оптимизм и даже предло­жил перевестись на заочное обучение. Однако Катя отвергла эту идею почти с негодованием: «Осталось каких-то полгода! Прорвемся!..».

Глава 7. Приближение второе

Я стоял напротив его могилы вместе с тетей Са­шей.

Видишь, какой у него строгий взгляд? — она кив­нула на фотографию, прикрепленную к простому неказистому памятнику в форме расширяющейся книзу трапеции зеленого цвета. — Глаза у дедушки дей­ствительно были такие, что мало кто мог смотреть на него долго: невольно отведешь взгляд в сторону. А вот рядом — баба Маша, его вторая жена. А вот это, — моя собеседница показывает рукой на крест неподалеку, — Ирина, моя сестра. Она тоже обладала даром — людей лечила.

Я всматриваюсь в лица умерших. «Почему же эти в общем-то чужие люди стали мне чуть ли не родными? Неужели только необычные способности Ерошкина меня так привлекают?» — спрашиваю я в очередной раз себя, пока моя спутница крестится и протирает пла­точком фотографии на памятнике.

Надо сказать, что сверхъестественное всегда вы­зывало во мне неподдельный интерес. Я никогда не сомневался в том, что человек обладает такими спо­собностями, о которых мало что определенного мо­жет сказать, к примеру, современная медицина или психология.

За время журналистской работы я встречался со многими из тех, кого называют целителями. Длитель­ные беседы, в которых эти люди «презентовали» не столько свои способы лечения, сколько просто рас­сказывали о себе, позволили мне со временем устано­вить одну закономерность. О ней, кстати, вспомнила и тетя Саша, когда мы с ней возвращались с кувайско- го кладбища.

Первые дети у Кузьмича умирали: до пяти лет до­живут — и все. Вот тетку мою, мамину старшую сестру, в церковное окно выносили из-за этого.

Зачем? — любопытствую я.

Как же — чтобы дети не умирали, во время службы их выносят не через дверь, а через окно. И вот с теткой так сделали — и все, дальше у Кузьмича дети пошли. И моя мама потом уж родилась, — поясняет мой «экскур­совод».

В биографиях фактически всех «экстрасенсов» — то есть людей, которым приписывались необычные способности, почти всегда встречались какие-либо трагедии по судьбе. Очень часто это было связано с «ударом» либо по здоровью, либо по их потомкам. Ис­ключений я еще не встречал.

А вот расскажите об Ирине, вашей сестре. Вы го­ворите, она могла лечить людей?

Да, — отвечает тетя Саша, пока мы не спеша при­ближаемся к селу: она передвигается медленно из-за больных ног. Было время, когда она вообще не мог­ла ходить, но сейчас болезнь, кажется, отступила. — У Ирины руки были — как «рентген». Любую болячку мог­ла определить. Но ее вот из-за этого самого и убили — там в городе. Залезли к ней в квартиру, видимо, думали у нее денег много. А у нее все богатство только и есть, что дети ее. Сейчас вот сиротками растут.

Идем некоторое время молча.

А ведь мне сны-то какие про нее снились! — ожив­ляется вдруг моя провожатая. — Вот будто у нее там, на том свете, дом двухэтажный. Кругом всё зелено, а Ири­на такая радостная — стоит на крыльце, меня встреча­ет. Она будто и там продолжает лечить.

А Кузьмич не снился? — спрашиваю ее, а сам всма­триваюсь вдаль — туда, где на окраине села недалеко от высокого тополя скрываются развалины дома Ерош- кина. Я снова горел желанием в этот день побывать на заветной Якимовке…

Как же — снился. В сером пиджачке, сам весь под­тянутый, глаза смеются — стоит как раз около своего дома. И говорит «Сашенька, сбей мне вот постельку!» — помягше чтобы стала вроде как. Я вот ему постель на том свете сбивала, помогала как-то ему, да, — снова за­молкаем. Идем мимо полуразрушенных зданий, при­надлежащих бывшему совхозу.

А ведь он предсказывал — про Кувай-то, — лицо тети Саши снова озаряется внутренним светом, и голос не­уловимо меняется — у нее появляется особая интона­ция, которая всегда сопровождает любой ее рассказ о деде. Она произносит слова так, будто передает нечто очень важное — почти священное.

Он говорил: на нашем роднике — вот Тихвинский родник-то, где икона явилась, — построят санаторий, а Кувай будет городом. А кто ведь знает, может, оно так и будет? Пройдет лет пятьдесят — сто — и построят! — я согласно киваю в ответ.

Мы приближаемся к ее дому и садимся на лавочку. Слово за слово — и незаметно подкрадывается вечер. Я понимаю, что и в этот раз на Якимовку не попаду: уже слишком темно, и ничего толком сфотографировать не удастся.

Ничего-ничего, еще раз приедешь! — успокаивает меня тетя Саша. Горизонт за деревьями становится темно-красным, синева над деревьями постепенно чернеет. — Вот ведь хотели уехать отсюда с мужем. А утром рано встанешь — березы шумят, кругом и «му», и «бе-е», и петухи кукарекают, и птицы поют. Сядешь на лавку — цыплята облепят, как мамку, — и никуда-никуда отсюда не хочется! Места здесь родные, радостные…

Стало уже почти совсем темно, я засобирался в об­ратную дорогу.

Попутку поймаю, — успокаиваю я свою рассказчи­цу, которая волнуется, смогу ли я добраться до дома: автобусы-то ведь уже не ходят. За моей спиной оста­ется погруженное в темноту село, нечастые избы ко­торого прощально желтеют оконным светом.

Глава 8. Сны и роды

Наверное, в ту ночь, после второй поездки в Кувай, мне и приснился первый сон, связанный с Ерошкиным.

Кузьмич стоял на каком-то зеленом пригорке и смотрел в мою сторону, но так, будто вовсе не замечал меня. Его глаза были почти прозрачны. Во сне я вспом­нил о том, что к старости он совсем ослеп, и решил, что именно этим объясняется его странный взгляд. Но тут он поднял руку и поманил меня. Я вздрогнул от неожиданности и — проснулся.

О сновидении я никому не рассказывал и даже по­пытался забыть его, решив, что приснившееся — все­го лишь следствие длительного сосредоточения на одной теме. Однако ровно через неделю сновидение повторилось. Во втором сне Кузьмич смотрел мне прямо в глаза и всё так же манил рукой. Что-то ме­шало мне сразу подойти к нему — ощущение какой-то скованности или даже вязкости сопровождало любое мое движение в сторону ворожца. Зато стоило мне по­даться назад, как двигаться сразу же становилось на­много легче.

Рассказать о приснившемся жене я почему-то не захотел, но при случае поведал обо всем Тихонову. Дядю это весьма озаботило.

Перестал бы ты, Петь, про этого Ерошкина всех подряд расспрашивать. Вон ведь говорят, что он с не­чистью общался — потому и после смерти ему нет по­коя, приходит да снится, понимаешь.

А кто говорит-то? — любопытствую я.

Кто-кто — люди говорят! — вздыхает дядя и, видя, что я уже выуживаю из сумки диктофон, обреченно машет в мою сторону рукой. — Вон Володька, он сам из Тагая, шофером работал. Вот мне как-то рассказывал. У него батя лежал в больнице, вот как раз в палате с этим Кузьмичом. А он старый-старый был, уж слепой. И вот сдружились они там — ну, больные люди, извест­но дело: лежи, ешь да болтай. И как-то Ерошкин ему и предложил: ты, грит, возьми у меня силу-то мою, вот это знание, значит, — и будешь ворожить, как я! Ага. А тот напугался. Отказался, мол. А в другой раз слышит: Кузьмич с кем-то будто по ночам перешептывается. Тот, отец-то Володькин, его и стал расспрашивать: с кем ты, мол, по ночам калякаешь? А кувайский отвеча­ет «Да вот чертям работу даю, а то ведь замучили меня. То канаты из песка заставлю их вить, то воду таскать прикажу!». Вот. Он и отказался — ты что, с чертями-то мороки сколько! — Тихонов смеется, глядя, как я вни­мательно слушаю его «болтовню».

Вот ведь: никогда не угадаешь, что дядя вспомнит. Иной раз думаю: записал все, что он знает о Кузьмиче. Прихожу в очередной раз — и тот нет-нет да вспомнит что-нибудь еще. Или так по-новому, с дополнитель­ными подробностями и вариантами расскажет уже записанное, что порой хочется включать диктофон еще на подходе к тихоновской избе.

Кстати, совершенно противоположные объясне­ния «природы дара» Кузьмича (от Бога ли, от черта ли?) встречались мне нередко. Некоторые называли его «<хорошенькый, божественный старичок», а другие в свое время боялись ходить к нему и отговаривали других: мол, «с чертями якшается — и вам достанется!».

Но в любом случае все знавшие его сходились на одном: дар у Кузьмича был, угадывал он верно.

Мне довелось за несколько лет пристального ин­тереса к Кузьмичу услышать всего четыре рассказа, в которых упоминается о недоверии к Ерошкину или о своеобразной проверке способностей провидца.

Например, одна из кувайских бабушек упоминала о том, что ее дядя с соседом решили подшутить над Ерошкиным и спрятали во время полевых работ его сумку с обедом.

Наверно, собаки утащили! — так, грубоватым голо­сом, пытаясь изобразить мужскую манеру говорить, моя собеседница передавала реакцию Кузьмича на случившееся. Описанием этого случая она ставила под сомнение «всамделишность» способностей Кузь­мича: дескать, морочил старик своих посетителей, и всё на этом.

Услышав это повествование, я сразу вспомнил опи­сание другого случая, о котором я услышал в соседней Астрадамовке. Однажды отец рассказчицы, приехав к Кузьмичу, решил с ним за разговором распить буты­лочку (ворожец, кстати, этого дела не чурался).

Они уже выпили половину и тут на что-то отвле­клись. Жена предсказателя, недовольная распитием, улучила минутку и спрятала бутылку.

Через некоторое время мужчины хватились, а вод­ки нет. Понятное дело, начались поиски, закончивши­еся безрезультатно.

Да что это я! — хлопнул тут себя Кузьмич по лбу, прикрыл глаза фуражкой и говорит другу: «Иди-ка посмотри, что там стоит возле печи!». Друг пошел и кричит «Чугунок пустой! Кверху дном стоит» — «А ты его переверни!» Тот перевернул и, конечно, обрел ис­комое.

* * *

Третий сон приснился перед самым рождением Лерочки. Я отвез жену в новый город «на сохранение», — она лежала там уже второй раз. Роды были сложные и затяжные, я волновался жутко. С работы отпросился, ночевал несколько дней у родителей на Верхней Тер­расе. Когда в 5 утра получил от жены SMSKy «У меня схватки начались!», помчался на такси к роддому. Я не мог усидеть на одном месте, ожидая хоть какого- то сигнала от Кати. Исходив все окрестности, в конце концов добрел до дальней остановки, сел на первый попавшийся троллейбус и стал «кататься» кругами по Заволжью (благо в кармане был отцовский проезд­ной).

Телефон жены был недоступен, в отделении трубку никто не брал. Я долго следил за мелькавшими город­скими видами и в конце концов, убаюканный гулом двигателя, заснул минут на десять.

Кузьмич стоял совсем рядом. Он взял мою руку, и я почувствовал его слегка прохладную ладонь.

- Лерой назовешь? Всё будет хорошо! — произнес он, слегка улыбаясь. Я не отвечал и лишь по-дурацки кивал головой. Затем послышался отдаленный шум и откуда-то сверху недовольный голос произнес: «Ко­нечная, молодой человек!». Я привстал от неожидан­ности. Оглядев пустой троллейбус, я быстро вышел и тут только вспомнил про телефон.

«У нас девочка. На 3 кг», — прочитав Катино сообще­ние, я рванул к маршрутке.

* * *

Леру я смог взять на руки только через две недели: жену с дочкой перевезли в больницу на Льва Толстого, где ребенка «выхаживали» под стеклянным колпаком. Эти времена я помню смутно — ел, спал, куда-то зво­нил, что-то делал.

Лишь только когда мне объявили о том, что дело «пошло лучше», «в весе прибавляется» и — наконец-то — о том, что «ваших можно забирать» я словно проснул­ся. Мы наняли машину до Сурского и вечером были уже дома.

* * *

Становилось холоднее. Ранняя осень преврати­ла поселковые дороги в непролазные топи. Жена и дочка уже спали в соседней комнате, а я машинально просматривал текстовые файлы, которые надо было обработать для послезавтрашнего номера газеты. Как я заснул, не помню, но, судя по нескольким сотням страниц, которые создал мой лоб, удачно примостив­шийся на «пробеле» клавиатуры, спал я не менее по­лучаса…

Мы сидели с ним за деревянным столом в полу­темной избе, в которой не было ни одного окна. Кузь­мич изучающе смотрел на меня почти минуту, а затем спросил: «Куришь?». Я неопределенно повел головой, сам не понимая, что этим хочу сказать. Он кивнул и протянул мне папироску без фильтра. Мы вместе за­дымили.

А я ведь уже далеко: двадцать лет — срок-то нема­лый. Зачем ты это все… затеял? — спросил он, окутан­ный мягкими, быстро исчезавшими клубами дыма.

Описать хотел… Интересно ведь, — с трудом на­шелся я. Он хмыкнул и стряхнул пепел куда-то за стол. Внешний вид его очень напоминал тот, какой был за­печатлен на фотографии, прикрепленной к зеленому могильному памятнику. Одет он был в свой неизмен­ный серо-черный пиджачок и выцветшие брюки.

Люди говорят разное, ты думаешь: наберешь по­больше — и выйдет ладно да складно? — вновь сказал он. Во сне я даже не удивился тому, что он спрашивает меня примерно о том, о чем я сам неоднократно раз­мышлял. Однако так ясно этот вопрос я перед собой боялся ставить.

Может, меня только рассказы, ну, тексты эти запи­санные и интересуют! — высказал ему свое «оправда­ние» — то, которое придумал себе достаточно давно.

Ерошкин опять хмыкнул в ответ, откуда-то на го­лове у него образовалась кепка. Еще секунду назад ее там не было.

Ворожить мне будешь? — недоверчиво поинтере­совался я. Он кивнул, надвинул ее себе на глаза и…

Я оторвал голову от клавиатуры и пошел чистить зубы на сон грядущий. На лбу красовался красный, как боевой шрам, след от «пробела». Устроившись на со­седнюю от моих «девчонок» кровать (Катя спала вме­сте с дочкой), я долго пытался заснуть, но мысли сно­ва и снова возвращались к сновидению.

В итоге я почти уверил себя, что, судя по содер­жанию, увиденный только что сон — не что иное, как «проекция моего бессознательного», точнее — оче­редное следствие моей сосредоточенности на одной теме. Быть может, также сказался стресс последних дней, связанный с рождением Лерочки.

По крайней мере, для меня было слишком очевид­но то, что Ерошкин во сне вел себя и говорил со мной так, как мне бы «хотелось» — или, точнее, так, как я себе мог это вообразить — основываясь на той информа­ции, что я уже о нем знал. Иными словами, его интере­совали я и мои «изыскания» о нем — этого вполне до­статочно для того, чтобы понять, что сон есть только сон — и ничего больше.

«Чего же больше? — встревожился я вдруг — так, что даже привстал с кровати. — Чем может быть еще сон? Пожалуй, так и до расстройства какого-нибудь неда­леко… Может, и вправду бросить всю эту «псевдодея­тельность»?

Я подумал на эту тему еще с полчаса, а потом ре­шил, что утро вечера мудренее.

* * *

Ворожить тебе собрался? — Тихонов сначала рас­хохотался, а затем затих, закашлялся и замолчал. — Петь, может, я зря тебя сюда затащил, в район-то наш? — он опять помолчал. — Как Катя-то? А Лера? Вот о них и думай, забудь про Кузьмича, слышишь? — дядя был не­обычайно серьезен. — Где это видано, чтобы мертвые живым ворожили? Не до шуток мне, Петр… Выпьем да­вай, что ли, а?

Мы налили прошлогоднего виноградного. Марья Игнатьевна принесла нам по тарелке жареной кар­тошки и нарезанного хлеба (беседовали в сенях, что­бы, как выразился дядя, «женских ушей не тешить»). После второго «кубка» Тихонов снова заговорил о сновидении.

Я тебе как скажу: у меня ведь тоже всякие случаи были. И вот насчет снов этих самых — тоже ведь. Я ведь знаешь, как Марью-то встретил? Предвещанье мне было!

Это как?

Как? Да уж доставай, доставай свою машинку эту, я уж привык, что племяш с дядей не слова в простоте — как шпиён, ей-Богу, — Тихонов добродушно заулыбал­ся. Я включил диктофон.

Сон мне был вещий, понимаешь? Гаданьем всё вы­шло. У меня бабка была — с мамкиной стороны. Она с нами до самой смерти жила, я ее любил, наверно, боль­ше, чем родителей. Я молодой когда был, она мне и го­ворит (вот это время такое было — до Крещения когда): «Лешка, хочешь девку свою увидеть?». А у меня тогда и не было никого особо-то — в клуб на танцы бегал, конечно, но это не то. Я ее спрашиваю: «Какую девку- то?». Она смеется: «Какую девку? Да суженую твою, ря­женую!». Я тоже смеюсь, но способ выведал — у нас так девчонки делали, да я подробностей не знал. Короче, берешь щепки или спички, что ловчее и — колодезь под подушку складываешь. Понял — как? — он показал сложенные в квадрат пальцы обеих рук. — Ну и всё — слова там эти говоришь — про суженого-то. И присни­лась мне Машка! Как она есть, так и вышла — в платке ее, платье, лицо, руки — вся и вышла, как она тогда была. Вот тебе и сон! Веришь не веришь, а поверишь! — Тихо­нов налил нам еще немного самодельного вина.

Он, кстати, был «знатнейшим виноделом», как он сам себя шутливо называл. Вино у него и впрямь выхо­дило хорошее — к нему даже соседи «являлись на про­бу». У меня, сколько он ни делился рецептом, такого напитка никогда не получалось: то приторно-сладкое, то слишком кислое.

А покойники во сне — с ними вообще с опаской надо общаться. Зовут ли, кликают — нельзя ходить за ними. А он, вишь как, манил тебя рукой-то, а ты — и рад- радехонек

Да я и не рад, дядь Леш. Все это психология…

Вот-вот, до психологии себя ты точно доведешь- доканаешь, — подтвердил Тихонов.

В общем, я ушел от дяди не слишком довольный со­бой, почти поклявшись себе, что больше никогда не буду ему «докладываться». Наверное, в этом и была моя ошибка.

Главка 9. Коленька

В то время я познакомился еще с одним человеком, хорошо знавшим Кузьмича. Андрей Петрович был ро­дом из Кувая, но сейчас жил в Сурском.

Я тогда еще мальчишкой — лет семнадцать, навер­но, мне было, — рассказывал он, отвечая на мои рас­спросы. — В колхозе работал — там с Кузьмичом и под­ружился. Я у него вроде как учеником стал, полюбил он меня больно. Все говорил, что я на Коленьку его похож — это сын его, он маленький умер совсем.

Кузьмич рассказывал: ярмарка была, а сын-то его просился с ним: «Тятя, мол, возьми меня с собой!». А дождик был — проливной, холодный. И вот Ерошкин- то его не взял: побоялся — простынет. А Коля-то так расстроился, что весь день проревел. Вот сердечко у него и зашлось — умер. Как я, говорит, себя корил! Как плакал! Свету белого невзвидел: уж и мог, говорит, ведь я его спрятать в телеге от дождя! Мог бы взять его, ага. Да только кто же знал-то…

А у них еще курочки были — и вот Коленька-то одну беленькую любил очень. Так вот: сначала она умерла, как будто и без причины, вдруг как-то. Ага. А там — и сынок его. Видишь, как..

Что удивительно: Андрей Петрович, так хорошо знавший Ерошкина, почти ничего не мог сообщить мне о его легендарных способностях.

Ну в селе-то говорили об этом, слышал я. Да только мы с Кузьмичом ни разу про то не толковали. А работали-то долго с ним вместе, да, — кивает Пе­трович.

Именно эта беседа приоткрыла мне еще одну грань личности Кузьмича: значит, можно было почти еже­дневно видеться с предсказателем, дружить с ним и при этом находиться как бы «вне парадигмы» его спо­собностей, не знать о них и не испытывать нужды в самом этом знании. Эта мысль сделала для меня образ Ерошкина как-то еще ближе, роднее.

Глава 10. На Якимовке

От дома Ерошкина действительно ничего не со­хранилось. Правда, в зарослях можно было еще раз­личить остатки фундамента; где-то в огороде прятал­ся давно высохший колодец, и повсюду были яблони. Я приехал в Кувай в третий раз в начале мая — как раз в ту пору, когда деревья покрылись нежными белыми цветами.

Ведь как он любил эти яблони! — вспомнились мне слова тети Саши, которую я решил в этот свой визит не беспокоить: и без того я уже, вероятно, поднадо­ел ей своими бесконечными вопросами. — Бывалоча, съест у кого-нибудь яблоко — понравится ему вкус, и берет от него семечки либо попросит веточку от де­рева — и привьет у себя в саду. А как уж старый стал, ослеп совсем — подойдет, бывало, кяблоньке, погладит ее своей шершавой рукой и скажет: «Подруженьки вы мои! Некому за вами-то ухаживать…». Общался с ними, как с людьми, да…

Я прошелся по заброшенному саду, все деревья которого были когда-то посажены рукой Кузьмича, и прикоснулся к толстому стволу одной из яблонь. За­тем захотелось сесть на теплую, прогретую весенним солнцем землю, покрытую зеленой мягкой травой. Сняв легкую куртку, я постелил ее прямо возле пригля­нувшейся мне яблони и уселся спиной к дереву. Было хорошо на душе; дул слабый теплый ветер. Я закрыл глаза — мне показалось, буквально на минуту.

Почти сразу же что-то едва уловимо изменилось в окружавшем меня пространстве. Высохшие прошло­годние заросли травы и кустарника куда-то делись, вокруг сада из ниоткуда возник покрашенный светло- синей краской забор. Направо от меня расположи­лась изба — самая обычная, с сенями и двумя сараями поодаль.

Я привстал, отряхнул с себя листья и приставшие к штанам травинки. А затем, словно только и ждал появления этой избы, прямиком направился к двери. Она открылась без малейшего скрипа — видно, хозяин хорошо смазывал петли. В доме было светло и чисто. В сенях с левой стороны стоял небольшой стол и ста­рый топчанчик, на котором восседал Кузьмич. Он был в желтоватой, местами выцветшей до белого фуфайке. Перед ним стояла самодельная пепельница, сделан­ная из какой-то жестянки. Я застал его за попыткой прикурить.

Отсырело, что ли… Не могу никак Богат огоньком? Ты ж куришь, я помню, — он совершенно по-детски об­радовался моей зажигалке и пригласил меня сесть с ним рядом на маленькую деревянную табуретку, по­верхность которой была покрыта какими-то надреза­ми.

Садись, садись, не боись: крепкая табуреточка, я на ней мастерю иногда. Проверенная, значит!

Мы помолчали. Он сделал несколько затяжек, явно получая от этого большое удовольствие.

Тебе Сашенька что же — не говорила разве? — спро­сил он вдруг озабоченно. — Я, былоча, ей сколько раз толковал про это.

Про что? — спросил я и с удивлением услышал свой голос -он показался мне странно искаженным, будто бы чужим.

Да про что, про что, — Кузьмич заерзал на своем топчане. — Не передается у меня — вот про что. Дар это Божий, понимаешь? Сколько раз уж приезжали сюда. Она не рассказывала, что ли? Ох! — он недовольно крякнул. — И деньги предлагали, и квартиру в городе. Ухаживать, говорят, за тобой будем, пока не помрешь. Ага. Вот уж одолжили! — тут он улыбнулся, и мне от это­го стало сразу как-то легче. — Всё только чтобы я пере­дал бы им. А как я передам, ежели это не мое? Это мне дадено, понимаешь?

Я кивнул и потушил докуренную папироску о же­стяную банку. Ерошкин несколько секунд меня при­стально рассматривал — мне показалось, с каким-то недоверием. Затем он вздохнул и весь как-то обмяк

Ведь это крест! Знаешь, какой это крест? Ни мину­ты покоя не было ведь в жизни моей: и днем, и ночью шли. А там — под дерюгой-то этой, когда закроешься и видишь всё, — легко думаешь? О смерти легко чело­веку в глаза сказать? Трудно, брат, ох, тяжело. И врал поэтому, врать приходилось, да… А эти, былоча, приш­ли тогда — помаевские они были, что ли, черт их знает! Ты, грит, про две ямы с зерном скажи, а про третью не смей — голову и тебе, и жене твоей отрежем! А? Вот ка­ково?!

Я вспомнил рассказ его внучки о том, что к Ерошки- ну однажды пожаловал председатель колхоза вместе с районным участковым. Просили указать, где украден­ное зерно. А накануне вечером к Кузьмичу заявились воры — предупредили, чтобы не всю правду сказал.

Угрожали, как же, — продолжает Кузьмич и снова достает папироску. — Я ведь как почувствую, что придут скоро, если недобрый кто, — так уходил на Тихвинский или подальше туда, за родник, было у меня там место одно. Про него только я знал да еще лесник — хороший мужик, ты б с ним тоже покалякал…

Он прервался, потому что неожиданно откуда-то из подпола раздался хруст, похожий на треск отсы­ревших дров, горевших в печи. Изба тут же пропала, а хруст остался и стал приближаться. Я открыл глаза и сразу почувствовал, что замерз: все-таки спать на зем­ле было еще рановато.

Сан Саныч! — представился мне «автор хруста», когда я пожал ему руку. Я отряхнул куртку и, надев ее,

пошел вслед за моим новым знакомцем.

* * *

Мы с ним соседи были — самые что ни на есть близкие, — двор в двор жили. Все время бегали к ним помогать — то воды принесешь, то полы помоешь. А Кузьмич-то, бывало, пряник или пять копеек даст нам, детворе-то, ага. А для нас — целое богатство: в кино можно было сходить. У них деньги-то всегда водились: ведь народ с пустыми руками не придет. Это как к вра­чу: каждый труд должен быть оплачен, — рассказывает мне тетя Валя Сержантова, супруга Сан Саныча, пока я угощаюсь чаем с блинами.

А однажды, помнишь — с калошей-то пришел? — на­поминает ей муж

А-а! Как же, — мы в соседях, у родителей мал мала меньше, а тут — под вечер слышим: грохот, шум, крики! Мужик приехал откуда-то, по-моему, астрадамовский. Снял калошу с ноги и давай Кузьмичу по окнам бара­банить! «Сожгу! — кричит. — Сожгу!».

Отец мой вышел и говорит: «Ну ты его спалишь, а ко мне перекинется — у меня восемь человек детей. Они-то в чем виноваты?». Короче, насилу его угово­рил, увел, успокоил. А как вышло-то… В общем, тогда жара стояла страшенная, начал хлеб гореть да дома. Вроде как вредителей искали: кто это, мол, поджига­ет? И Кузьмич якобы указал на одного — так его чуть не убили по ерошкинской «наводке». И вот он-то с кало­шей и приходил — отомстить захотел. Да мне кажется, что Кузьмич ничего и не говорил про него, а те приду­мали, чтоб на кого-нибудь вину спихнуть. А может, и сказал. Кто в этом сейчас разберется-то? Времени-то сколько… — Сержантова замолкает и снова предлагает «приналечь» на блины.

Я вспоминаю слова приснившегося мне Кузьмича о том, что способности — «это крест».

А лесником-то у вас сейчас кто? — интересуюсь я.

Сейчас там кто-то молодой — я и не знаю. Мы ведь сами-то в городе живем, а сюда приезжаем, как в «ро­довое именье» — на лето. Жалко продавать дом: он ведь

как человек близкий, ей-Богу… — тетя Валя обводит глазами выцветшие обои зала, в котором мы трапез­ничаем. На стенах — старые фотографии. Некоторые из них собраны под одной стеклянной рамкой в сво­еобразную «композицию» — так, как это обычно дела­ется в селах.

А Якимовка какая была! — вставляет Сан Саныч.

Дом к дому, зелень, чистота — самая красивая улица считалась в Кувае! Это сейчас все быльем поросло…

А вот когда Кузьмич-то жив был — лесником кто был? Друг вроде его? — продолжаю я спрашивать. Для меня было очень важно выяснить, имеет ли хоть какое-то отношение к действительности то, что мне приснилось. Или же сон — это только сон?

Друг? — в задумчивости переспрашивает меня Сер­жантова.

Вот они как-то вроде на Тихвинский родник вме­сте с ним, с Кузьмичом-то, ходили… — делаю я послед­нюю попытку, уже не надеясь на ответ.

А так это дед Вася Суворов! — оживляется тетя Валя.

Только он не лесником, а так — на делянках работал. Да, с Ерошкиным они часто ходили на родник, — чи­стили там лотки, обихаживали все. Вам бы туда, кста­ти, на родник съездить бы — особенно на Тихвинскую, на праздник Там наро-оду! Как на Никольской горе! У нас Тихвинская-то когда? — спрашивает она мужа.

Тихвинская? В июле вроде как… Девятого июля он, праздник-то! — говорит ее супруг, авторитетно звякая ложкой о стакан в попытке размешать мед.

Вы блины, блины кушайте! Я ведь все утро сегод­ня возилась, как словно чувствовала, что гости будут…

снова убеждает гостеприимная Сержантова.

Я проговорил с ними не меньше двух часов. Уточ­нил и адрес Василия Суворова. Оказалось, что живет он теперь в райцентре — чуть ли не на соседней улице от моей избушки.

Вроде в прошлом году еще жив был. Хороший старичок — ему, наверно, под девяносто сейчас. Но в разуме, в разуме, покалякать может. Глуховат, правда, но его только направить на нужную тему — и он вам все расскажет в подробностях. Память удивительная! — так охарактеризовал Суворова Сан Саныч, протягивая мне на прощанье руку.

Глава 11. Княжуха

Дочка спала по ночам плохо — просыпалась почти каждый час. Молока у Кати почти не было, так что бу­тылка с кефиром у нас всегда стояла возле кроватки наготове. Иногда Лера бодрствовала полночи напро­лет. Тогда мы с женой дежурили по очереди.

Непривычная роль отца мало-помалу поддавалась мне; были, конечно, промахи, непонятное раздраже­ние, но было и самое главное — ощущение готовности в любой момент отдать жизнь за дорогих мне существ. И это чувство вдохновляло на творчество, на работу сильнее самого искреннего интереса или специаль­ного интеллектуального усилия — моих обычных «сти­муляторов» к жизни.

Катя после родов изменилась — и физически, и ду­ховно. Она немного располнела, что, впрочем, ей шло. К моему изумлению, она так быстро и так естествен­но превратилась из девушки, почти девочки, в жену и мать, что я порою наблюдал за ней, почти заворожен­ный этой удивительной трансформацией…

Чтобы утешить дядю, по весне я занялся своим «приусадебным хозяйством».

Земле пустовать нельзя — это как-то… даже приме­та какая-то нехорошая. Ты ее хоть цветами да засади! — говорил мне Тихонов, глядя на мой небольшой ого­родик

Он захаживал ко мне не очень часто. Первое, что он делал, еще даже не войдя в избу, осматривал все мое нехитрое хозяйство с явным желанием увидеть что-то новое. Не найдя искомого, он недовольно кряхтел и, присаживаясь на табуретку, говорил:

Вот я, Петр, понимаю, что ты человек занятой да еще и из города, но избу-то надо в порядок приводить: вам и о кровле нужно подумать, и крыльцо у тебя — без перил. Ты прямо как старушка Лаврентьева, ей-Богу, — та жила всю жизнь в этой избе и всё говорила: «Зачем мне? Я уж к Богу иду, а ты — крыльцо да крыльцо!». Так и ты! Дождешься — сам приду, сделаю! — угрожал дядя, затем еще некоторое время ворчал, и после мы пили с ним чай, говорили о «политике». Тихонов любил, ког­да я пересказывал ему районные новости и сплетни, в которых, по его выражению, я был «первый знаток»

«в связи с рабочим положением».

Нашу газету он внимательно прочитывал от корки до корки и, если с чем был не согласен — непременно сообщал мне, неважно, имел ли я отношение к прочи­танному им тексту или нет. Пару раз мы даже с ним расспорились из-за этого, но затем я махнул рукой, так как понял, что для дяди обсуждение газеты со мной было чем-то вроде «отдушины» от привычной житей­ской рутины, и лишать его такого удовольствия было по меньше мере бестактно.

Он и сам служил для меня источником различных новостей и не раз выручал идеей для очередной за­метки в нашей районке. Были у него и свои фразы- «пластинки», которые он воспроизводил почти при каждой нашей встрече.

Вот, Петр, ты сам знаешь: у нас не просто рай­центр — к нам ведь сколько на Николу приезжает? И из Мордовии, и из Чувашии, и из Ульяновска! А дорогу-то нашу к Никольской горе видал? Вот ты и напиши про то — про ямы да ухабы!

На это я ему отвечал, что пользы от моей «писани­ны» в данном случае немного — здесь деньги нужны, тогда и дороги будут.

Деньги? — улыбался Тихонов. — Да денег у них пол­но — лопатой не выгребешь. А дел — шиш!

Впрочем, с «политики» мы нередко переходили на более интересные для меня темы: дядя вспоми­нал молодость, любил рассказывать о селе, где он родился и прожил до «самой армии» (он был родом из Княжухи).

Вот у нас в Княжухе-то раньше было две церкви — это потому вроде, что село поделенное было — между двумя хозяевами, управляющими, что ли, — Оболен­ским и Жилинским. А над ними еще какая-то княги­ня была, в Москве жила — поэтому так село и назвали. И мост у нас навесной — до сих пор есть он, кажись. Идешь по нему, а он покачивается, а кругом — зелено, и село видать — красота! Ты бы съездил туда, посмотрел

не пожалеешь! И мне бы рассказал! — всё соблазнял меня дядя.

И вот как-то выходные я действительно засобирал­ся на малую родину Тихонова.

* * *

Удивительно, но, как только я решил поехать в Княжуху, сразу у нескольких моих знакомых нашлись поручения для меня.

У них там директор школы — любопытный чело­век. Можно поговорить, глядишь, и интервью выйдет,

как всегда, немного смущаясь, обмолвилась Светла­на, мой главред.

У Кати в этом селе жила подруга, которой нужно было обязательно передать привет; про Тихонова и его мост я уже упоминал. В общем, хочешь не хочешь, а ехать надо.

И вот таким образом в ближайшую субботу в 11 утра я оказался на остановке с бело-синей надписью «Княжуха». На асфальтовой дороге, на поле, на кото­ром зеленели озимые, в соседней роще — одним сло­вом, повсюду были вороны. Такого числа черных птиц я еще нигде не встречал.

Перейдя трассу, я направился в сторону села, в ко­торое вела неширокая асфальтовая дорога. Княжуха встретила меня памятником Ильичу и видавшим виды небольшим зданием местной администрации.

Через несколько минут я нагнал женщину лет пя­тидесяти, которая, к моей радости, оказалась местной учительницей. Она тут же указала мне, где живет ди­ректор школы. Однако я отправился к нему лишь че­рез несколько часов, поскольку Антонина Юрьевна оказалась очень хорошей собеседницей.

Старика кувайского многие из княжухинских знают. Вам бы мама моя о нем много рассказала — это баба Катя Терентьева, она на той улице живет, — учи­тельница показала куда-то вправо. — Мама с его доче­рью в больнице лежала.

Это с дочерью Кузьмича?

Нуда. Она, дочка-то, тоже чем-то таким обладала — ворожить, что ли, умела… А вообще — у нас тут Сабуров колодезь есть! На него раньше все ведьмы слетались! Не слыхали про него?

Я, изумленный таким резким поворотом темы, от­рицательно покачал головой. Выяснилось, что «коло­дезь» — местная достопримечательность, о которой знают все — от мала до велика.

Вот однажды тут у одной муж узнал, что она ле­тает на этот колодезь. Проснулся ночью, видит: жена какой-то пузырек за божницей достала, выпила, пре­вратилась в ворону и — шмыг в трубу! Ну он, не будь дурень, вскочил, отпил из пузырька и «очутился, грит, я на Сабуровом колодце». А там все пляшут, прыгают, кто свиньей, кто птицей, кто собакой — в общем, до утра он там на этот шабаш любовался. А потом, как все закончилось, пошел пешком домой. Дома на него жена: «Мол, ты где по ночам шляешься?». Он ее — за во­лосы рукой: «Это вот ты где бываешь по ночам? Еще раз увижу, что на Сабуров летаешь — убью собственной рукой!». Ну и отучил ее: говорят, всё — больше не лета­ла!

Развернутые рассказы на подобный сюжет я еще ни разу не записывал, и, признаюсь, меня это сильно заинтересовало. По словам учительницы, о колодце знают в Княжухе многие.

Мы с детьми даже исследовательскую работу писа­ли по местным родникам и колодцам. Вот в Сабурове- то вода плохая, ее лучше не пить, там состав какой-то нехороший, — рекомендует мне Антонина Юрьевна. — Сейчас этот колодезь и не сыскать уж — он весь зарос, только место можно показать.

Далее я попытался найти директора местной шко­лы, но оказалось, что он уехал по делам в город. Это было в общем-то мне на руку, так как позволило боль­ше времени уделить беседе с бабой Катей Терентьевой (я отправился к ней, последовав совету моей предыду­щей собеседницы). У ней я и остался до самого вечера, поскольку баба Катя — действительно настоящий клад для того, кто интересуется рассказами о сверхъесте­ственном и необычном.

Этого старика-то кувайского у нас многие зна­ли, ездили к нему, да. А мне вот только с дочкой его Анеткой удалось познакомиться. Как получилось: в больнице вместе лежали, мне пендицит резали, а у ней жировики были — тоже операцию делали. Ну вот к ней санитарочка одна пристала: «Погадай, мол, да по­гадай!». Она поначалу отнекивалась, а потом говорит: «Ну давай карты!». Раскинула и говорит ей: «С парнем этим, про которого думаешь, у тебя ничего не выйдет. Ты матери его денег дала, ну так вот она тебе их не отдаст и вас с ним разлучит!». Ну и все: так потом и вышло! — отвечает на мой традиционный вопрос про Кузьмича моя новая знакомая.

Бабе Кате тогда уже было восемьдесят два. Во вре­мя первой нашей встречи она показалась мне моложе лет на пятнадцать своего возраста — красивая, статная, с великолепной памятью. Во второй раз мне с ней уда­лось побеседовать лишь шесть лет спустя — уже в Улья­новске. Вторая встреча, естественно, совсем не похо­дила на первую: годы властно напоминали о себе — я увидел маленькую, будто высохшую старушку, в кото­рой не сразу признал мою собеседницу из Княжухи…

Ну так вот, — продолжает баба Катя. — И я тоже на­бралась смелости и попросила Анетку погадать. А у меня как: у снохи кольцо обручальное потерялось — и никак найти не могли. «Ну раз такое дело — давай!» — на­чала тасовать. Я карту вынула, она посмотрела и гово­рит: «Кольцо твое подняла женщина рыжа — накрыла полотенцем и подобрала! Но она его вам не вернет продаст кольцо-то!». Ну все сбылось! Как сказала — так и вышло.

Мы незаметно переходим на другие темы: беседуем о селе — о том, кто в Княжухе на поминках поет-читает; об оборотнях и русалках; о домовых и являющихся мертвецах; наконец «добираемся» и до Сабурова ко­лодца.

Этот колодезь мой прадед вырыл. Там работали в поле — вода нужна была, вот и сделали. И вот как-то отец там бороновал, присели обедать возле этого са­мого колодезя — и вдруг вихорь поднялся. И ножик — фьють! — и усвистался. Стали искать нож — ну нет нигде. А на этот Сабуров-то раньше волхуны слетались — со всей округи. Мужики княжухинские у нас одно время ездили на заработки на Украину — так даже и там про наш колодезь знают!

А потом-то отец у одних свой ножик-то и обнару­жил: у них Марья-то этим делом занималась — летала туда. Вороной обернется — и только ее видели! — Терен- тьева машет рукой куда-то направо — вероятно, в ту сторону, где располагается таинственный колодец.

Я сразу вспоминаю про несметное число ворон, ко­торые встретили меня на автобусной остановке возле села, и по спине пробегает неприятный холодок

А у нас тут ведь не только кувайский ворожил! И в Ольховке был старик, в Помаеве был дедушка и в Моргах старушка. Да и в Васильевке лечила бабушка, — неожиданно начинает перечислять баба Катя.

Уже в самом конце нашего разговора — за кружкой чая — моя словоохотливая собеседница вспоминает, как однажды увидела «инопланетну тарелку».

Ее пол-Княжухи видали. Я поначалу думала, что это дом на соседней улице загорелся. Побежала туды, а там блестяща, продолговата — зависла над колодцем и вроде как этим лучом воду набирает. Пока я очухалась, она уж пошла над полем — такая белесая, серебриста. А в поле-те Шурка Куракин на тракторе работал, вот он потом рассказывал: «Как прошла она надо мною- то, так трактор и встал — ни туда, ни сюда!». Она потом еще садилась — там за остановкой. Туды потом полсела бегало след от нее смотреть!

Мне пора. С большим сожалением и неохотой я расстаюсь с моей новой знакомой, сердечно проща­юсь с ней и выхожу на улицу. Небо Княжухи совсем потемнело. Редкие фонари сопровождают мой путь к автобусной остановке.

До сих пор не помню, как, на какой попутке я до­брался до Сурского. Навязчивые мысли о конечной цели всей моей работы, связанной с «Ерошкинской темой», снова начали мучить меня.

Глава 13. Одеяльце

Ночь. Уже около трех часов. Я хожу из угла в угол небольшой кухонки нашей избы.

Что же мне со всем этим делать? Все эти бесконеч­ные записи, которые оседают в памяти моего компью­тера, забирают мое время, не дают мне жить обычной жизнью — как все… Зачем мне всё это? — спрашиваю я себя вновь и вновь.

Сколько бы раз я ни подступался к записанному с целью хоть как-то оформить все это — в виде статьи, книги, фильма — как угодно, в какой угодно форме все рушилось и рассыпалось. Все казалось ненужным и уже кем-то сделанным до меня.

В очередной раз выделить какие-то повторяющи­еся мотивы? Создать сюжетный указатель? Сравнить рассказы о Ерошкине с другими — десятками, сотнями текстов о таких же «предсказателях», как он? Да кому это нужно? Кого это заинтересует? Раз это неинтерес­но даже мне! Но как? Как тогда мне поступить?! — снова хождение по кухне — и уже четвертая чашка кофе.

Меня вырывает из замкнутого круга собственных мыслей плач дочки, и я с каким-то внутренним облег­чением спешу в детскую комнату.

По-моему, у нее зубки режутся, — сообщает мне шепотом Катя. За ужином она говорила мне о том, что у Леры днем была температура, и она вела себя бес­покойнее, чем обычно.

Через 15 минут все затихает. Слышны только тика­нье часов в зале и похожий на стрекотанье какого-то насекомого звук от старого черного электросчетчи­ка (наследство, доставшееся нам от бывшей хозяйки избы).

И эти сновидения… — продолжаю я свое хождение по кругу. — Зачем я их выдумываю? Точнее: зачем я их сам себе «транслирую» во сне?

Самое главное, что мучило меня в тот момент это непонятная бесцельность моих записей о Ерошкине.

Ведь не могу же я собирать сведения о нем просто ради самого этого «сбора»! А почему бы и нет? Поче­му цель процесса не может заключаться в самом этом процессе? — я останавливаюсь, размышляю об этом не­сколько секунд — и снова по кругу.

Какие у меня претензии, например, к научному изложению? — спрашиваю я и начинаю мучительно морщиться, как от зубной боли. Небольшой опыт на­писания научных статей у меня был; Ерошкин, конеч­но, потребовал бы целой монографии. Но сама мысль об этом — о том, что придется прибегать к условностям научного языка, к имитированию «знакомства с исто­рией вопроса», а главное — в итоге создать очередное «научное описание», весьма далекое от того, что мне пришлось услышать и пережить, претила мне и отвра­щала от самой этой попытки.

Хотя, повторюсь, для такой работы все, казалось, было готово: материала было море, примерные мето­ды описания известны, было с чем сравнивать и впол­не понятно, как организовать само исследование.

Но вся закавыка в том и состояла, что меня не устраивал такой подход в принципе.

Все собранные мною тексты, записанные интер­вью и беседы в научном исследовании примут вид безжизненных цитат, приведенных для подтвержде­ния авторских идей или, к примеру, для того, чтобы описать «локальный вариант традиционной культу­ры». Сам образ человека, Ерошкина, бесповоротно ис­чезнет в такой работе. Даже если я издам сборник тек­стов, который будет сопровождаться указателем, ком­ментариями, определенным образом структурирован — Кузьмича там не будет и в помине. А будет лишь «ти­пическое лицо в типических обстоятельствах»!.. Что же делать? Бросить все это? Сдаться? — мне было без­умно жалко и горестно — будто я собирался забросить не свое «увлечение», а похоронить часть собственной жизни и судьбы.

«Судьба» здесь, наверное, ключевое слово! — про­должал я терзать себя. — Вот уже почти два года я за­нимаюсь данной темой, и все это время я чувствую, что живу как бы под «знаком Ерошкина». Моя жизнь и поступки так тесно переплелись с этим человеком, с воспоминаниями и рассказами о нем, что я даже не знаю, смогу ли я (даже если очень захочу!) оторвать себя от Кузьмича. Вот ведь в чем дело-то!

С некоторым страхом я ждал момента, когда вы­питый кофе перестанет действовать и мне придется ложиться спать. Предчувствие нового «ночного сви­дания» с Ерошкиным пугало меня, хотя я и не мог дать себе отчет, чем именно был вызван этот страх.

Приснился он мне только через два дня. Причем сон случился не ночью, а днем: после очередного интервью по работе я решил забежать домой, чтобы пообедать; сон сморил меня на какие-нибудь 15-20 минут.

Кузьмич сидел на своем топчанчике и что-то шил. Он молча показал мне на изрезанную табуретку рядом с собой. Я послушно сел и стал следить за его ловкими движениями. С левой стороны от него горкой лежали лоскутки материи разного цвета. Он как раз закончил пришивать один из них и взялся за другой. Прошло еще несколько минут в полном молчании.

Одеяльце себе новое шью, — наконец пояснил он, в очередной раз вонзая большую иголку со вздетой серой ниткой в кусок материи. Снова тишина. В тво­римое на моих глазах «одеяльце» уже были вшиты ло­скутки четырех разных цветов и всех мыслимых кон­фигураций. Казалось, что тот, кто подготавливал эти куски материала, специально задался целью вырезать их как можно причудливее и разнообразнее.

Тут Ерошкин неожиданно прекратил шить и, по­смотрев на меня, поднес получившийся трапециевид­ный кусок сшитой материи мне прямо к лицу.

Ну как, пойдет? Нравится? — глаза его смеялись, но вид и голос были строги. Я пожал в ответ плечами.

А доделать-то всё равно надо! Люди ко мне прихо­дят, а я под одеяло лажу, ворожу, — стыдно под старой дерюжкой на виду у всех лежать. А тут — любо-дорого посмотреть: цветное, яркое. А на ощупь попробуй-ка!

он сунул свой неоконченный труд мне в руки, и я не­хотя взял сшитые лоскутки…

Да это я тебя накрыть хотела, что ты как хватаешь- то его! — улыбается Катя. Она попыталась укрыть меня одеялом и разбудила.

Я вскочил с дивана. Дневной сон слегка взбодрил меня, и, поцеловав на прощанье жену, я побежал в ре­дакцию: сегодня как-никак день верстки!

О приснившемся я вспомнил только за ужином. Мне стало нехорошо и душно в избе, и я вышел во двор. Конец июля выдался прохладным, зато звезды светили насыщенно и ярко — как в августе, во время звездопада.

И зачем он мне одеяло-то свое в руки сунул? — с тоской подумал я. Очень захотелось рассказать про сон Тихонову, но было уже поздновато. Впрочем, я хо­рошо знал о его возможной реакции: наверняка нач­нет уговаривать, чтобы я вообще бросил думать про Кузьмича.

Надо еще раз съездить в Кувай и поговорить с его внучкой. Выложу ей все начистоту — может, посовету­ет что-нибудь! — решил я, и от этого сразу стало легче. Ночью спал сном праведника.

Глава 14. Дедовский фотоальбом

Поездку в Кувай пришлось.отложить. Жену с доч­кой положили в больницу, поскольку первые зубки у нее резались очень тяжело — температура доходила до 39- Я сильно переживал и не мог ни о чем другом ду­мать.

После того как их выписали, мы с женой решили съездить на несколько дней в Москву — «разогнать то­ску». Нам и впрямь нужно было отвлечься и отдохнуть

ей от четырех стен нашей избушки, в которых жутко надоело сидеть. Мне — от работы и от всего остального. Лерочку оставили с родителями жены, которые были не прочь повозиться немного с внучкой.

Кате в столице понравилось, а я уже через несколь­ко часов захотел уехать: многолюдье с детства угнета­ло меня. Правда, мы сумели в эту поездку осуществить давнишнюю мечту — побывали в МХТе, смотрели «Трехгрошевую оперу».

Вернувшись из Москвы, я захотел проведать деда Васю Суворова. После работы я завернул к Тихоно­вым, для того чтобы уточнить дорогу до его дома (его адрес я подзабыл, хотя Сержантовы мне и называли его).

Так он же глухой, как пробка! — «порадовал» меня чуть ли не на пороге гостеприимный дядя.

У него слуховой аппарат есть, может, и услышит чего! Так-то он говорливый старичок-то, — возразила ему Марья Игнатьевна.

Когда дядя меня спросил, зачем он мне понадобил­ся, я попытался увильнуть от ответа, но ничего не вы­шло.

Опять, чать, про Ерошкина своего будешь рас­спрашивать! Он ведь из Кувая, Суворов-то, — высказал догадку Тихонов и тут же по моей реакции понял, что прав. — Знаешь что, Петь, не хотел я тебе про то говорчиво и громко), то никак не мог отделаться от ожида­ния того, что открыть дверь должна Катя.

Стучал я долго, но наконец в избе что-то зашумело, послышался кашель, а затем — звуки шагов. Через не­сколько минут на пороге показался небольшой бело­бородый старичок с двумя костылями в руках. Я начал кричать ему чуть ли не в ухо, пытаясь объяснить, за­чем пожаловал. Дед улыбался, кивал головой, но было понятно, что совсем не слышал меня. Наконец басом, который никак не подходил к его тщедушному телу, он произнес:

Это про пенсию, что ли? Не разберу я, сынок, пошли в дом, игрушку свою нацеплю! — он, перебирая костылями, развернулся, и я последовал за ним.

Когда он вставил наушник, там что-то неприятно запищало, булькнуло, дед Вася удовлетворенно хмык­нул и сказал:

Думал, что сели эти… батарейки-то, — ан нет! Рабо­тает. Да ты садись, говори теперьча.

Я к вам побеседовать! — закричал я, наклонившись всем телом вперед.

Да что ж ты орешь! — деловито заметил дед и снова поправил наушник. — Совсем оглушил. Ты говори тихо да чтоб ясно было. Что ж не побеседовать-то, если че­ловек хороший. Да про что спрашивать-то будешь?

А вот я в Кувае был — и там мне про Ерошкина рас­сказывали. Говорят, вы его знали близко?

Кузьмича-то? — Суворов приободрился и даже приосанился. — Как не знать! Дружили мы с ним. Хоро­ший мужик был.

А вот расскажите поподробнее о нем.

Ну, что рассказывать: бывало, в лес ко мне прихо­дил. Я как делянку-то разрабатываю, так мне помощ­ники нужны. Вот он прибегал иногда, помогал. В стру- бе моем, это лесной струб был, вот в нем ночевал он. Я его и на охоту брал, да только он не слишком это дело любил. «Я, — грит, — былоча, не люблю, когда зверь иль птица гибнет. Я люблю, грит, чтоб жили все!». Да, вот так говаривал.

Я предположил, что Кузьмич уходил к нему, чтобы спрятаться от своих врагов, но Суворов не согласился с этим.

Не-е, он прятаться не стал бы. Не такой человек Просто приходил передохнуть: ведь к нему целыми табунами шастали. Все кому не лень: то топор у них пропадет, то дрова куда-нибудь денутся. Вот, мол, Кузьмич — ложись под одеяло да угадывай! Уставал он, да. «Я, — грит, — Иваныч (а меня-то — Василий Иваныч), я отдыхать от людей должон. Иначе каюк, — грит, — мне!». Да, так и сказывал, — дед Василий улыбается воспоми­наниям и замолкает.

А на Тихвинский родник вы с ним ходили?

Ходил, — соглашается мой собеседник — Любил он по утрам туда бегать. «Утром, говорит, у нас яд образу­ется в роту. Вот, былоча, надо его убирать — воду пить натощак Очищение организма!» — это он сам говорил, да. Мы с ним лотки там налаживали деревянные. Чи­стили их. Ага рить, но должен же кто-нибудь тебе глаза открыть. Ведь о тебе уже слухи всякие по поселку пошли! Чего только не наслушаешься!

А ты не слушай! — вдруг снова вставила Марья Иг­натьевна. — Наплетут всякого, давай еще сплетен бо­яться!

Ну бояться не бояться, а к мнению народа прислу­шиваться надо! — с достоинством ответствовал дядя и обиженно замолчал.

Да кто говорит-то? — не выдержал я.

Главное, не кто говорит, а что! — продолжая сохра­нять важное выражение лица, ответил дядя. — Сплетни­чают разное. Например, что ты про Ерошкина любо­пытствуешь совсем не зря — а совсем так, как Ирина…

Какая Ирина? — я просто остолбенел от неожидан­ности.

Да внучка его. Ты не слыхал, что ли?

Я только развел руками.

Ну вот, — усмехнулся Тихонов. — Расспрашиваешь- расспрашиваешь, а самого главного и не знаешь. Ири­на — она ведь лечила тоже вроде как А сама в городе жила. И вот, говорят, она приехала как-то в Кувай на могилу дедову и разрыла ее. Потревожила, в общем. А уж зачем она сделала — кто знает. Говорят, силу его хо­тела перенять. Ага.

Так.. Так а я-то тут причем? Сплетни-то эти…

Тихонов многозначительно переглянулся с женой,

помолчал немного и продолжил:

Ну вот и ты, стало быть, тоже так — мол, интере­суешься, ходишь, расспрашиваешь — а сам ворожить вроде как хочешь научиться! — дядя еще некоторое время сдерживался, но, увидев мою полнейшую расте­рянность, не выдержал и от души расхохотался.

А ты как думал: у нас народ всегда найдет объяс­нение любому чудачеству! Чуть-чуть отличаешься от других — и хлоп: либо колдун, либо дурак.. Ну ладно- ладно, не принимай так близко! Но слух точно такой есть — сам был свидетелем таких разговоров!

Признаюсь, я уходил от дяди с тяжелым сердцем. Мне никогда не приходило в голову спрашивать себя о том, какое мнение складывается обо мне у ближай­ших соседей по улице и вообще в поселке. Мои рас­спросы всегда представлялись важными только для меня самого, и то, о чем думали и что говорили люди после нашей беседы, как-то не слишком заботило меня. А ведь что-то говорили и о чем-то думали…

Два года моего пристального интереса к ворожцу, конечно, не могли пройти бесследно. Однако слава того, кто пытается «перенять силу» у давно умершего предсказателя, была мне весьма не по душе.

Разговор с дядей так огорчил меня, что я решил даже отложить визит к Суворову «на потом» и напра­вился было домой, попытавшись выбросить все это из головы. Но, как всегда, мысли мои то и дело возвраща­лись к тому, о чем думать не хотелось, и в конце кон­цов я сказал сам себе: «Если подобные пустяки спо­собны мне помешать, то, значит, все мои предыдущие занятия и интерес были пустышкой!». Это укрепило мою решимость, и я начал искать дом, расположение которого со вздохом подсказал мне Тихонов.

Дом деда Васи оказался очень похож на мою из­бушку, так что когда я принялся барабанить в раму окна (меня предупредили, что делать это надо настой-

Суворов задумывается, будто вспоминая что-то, и замолкает надолго. Наконец, боясь, что старик, чего доброго, задремлет, я откашливаюсь и начинаю про­износить свой следующий вопрос, но дед Василий прерывает меня. Хороший мужик, да. Любил он и это дело, — собе­седник едва заметным жестом показывает на горло, — мы с ним бывало сядем — так обо всем переговорим. Он и пил, но и закусывал — не так, чтобы рукавом заню­хать. Для «скусу», так сказать… А к нему ведь и милиция захаживала, да.

Проверяли его?

А чё его проверять? Он и так всю жизнь на учете у них числился. Советоваться приходили. Вот помню сам пересказывал мне: приехали из Ульяновска, а там у них — как их… маниак какой-то. Всякой подлости в городах-то этих полно… И вот девчонок он, значит, убивал, сволочь. А Кузьмич им так сказал (накрылся своей ватулой-то): «На пятой девочке Оле остановит­ся, мол. Так и так Найдут в какой-то канализации…». Так приезжали потом, рассказывали, что все по ска­занному и вышло. Вот оно ведь как. Понимашь? Сила- то есть кака-то! — дед собирает в кулак редкую бородку и замирает.

Не выдержав паузы, я пытаюсь задать вопрос, но опять не успеваю.

Вот ведь я всегда — и сейчас всё смотрю вот по те­лику: Ванга там, она тоже вот предсказывала, или еще там кто-то. И вот удивляюсь: ну, эти ученые, сколько они занимаются вот хернёй этой всякой. А такое дело вот объяснить не могут! А? Правильно я говорю? — ста­рик лукаво смотрит на меня смеющимися глазами.

Ведь сила-то есть, есть она, не поспоришь: народ приезжал к нему отовсюду. И угадывал! А объяснить не могут!.. Вот ты зачем занимаешься этим? — застигну­тый врасплох его столь непосредственным и прямым вопросом, я глупо улыбаюсь и пожимаю плечами.

Вот. Записываешь — значит, интересуешься этим, стало быть. Вот работа у тебя такая — вот и продолжай. Понять ведь это надо, всю эту штуку — где, что и как!

такое дедовское напутствие и непритязательное его объяснение смысла моей деятельности почему-то ис­кренне обрадовали меня.

Мы с ними просидели еще час — говорили о войне (Суворов «гнал немца от Сталинграда до Берлина») и о мире: он полжизни проработал в здешнем совхозе зоотехником.

Насчет Ерошкина ты даже не сомневайся: это та­кой мужик был башковитый — вот как я. А меня-то в совхозе знаешь, как звали? Филосуф. С ним и погово­рить, и выпить. Вот спросишь его, бывало: «Кузьмич, вот как ты понимаешь политику?». А он ведь со Ста­линым самим беседовал! «Вот, грит, сидел с ним бок о бок, как вот с тобой щас сижу, Иваныч!». Это вот когда он в Москве-то был. Да, за ним ведь и КГБ приезжало: совсем хотели его туда забрать, а он отказался!

Эту историю про КГБ я несколько раз слышал уже от некоторых кувайцев и аркаевцев, но про «бли­зость» со Сталиным в беседе со мной еще никто не упоминал.

А он мало кому про это говорил, — тут же отклика­ется на мой вопрос собеседник. — Ведь тогда время-то какое: не успеешь пикнуть — и посодют. У одной сосед­ка газету с портретом Сталина в туалете увидала — и до­несла; так ту и забрали! А потом и саму соседку заодно. Тогда ведь стро-ого было. Ему Марья Николаевна, это супруга его, даже запрещала всю эту политику. Быва­ло, как услышит от него про Сталина или про Ленина — так и запричитает «Опять ведь упекут!». Она ведь один раз его уж спасала — тогда полдома заложила, чтоб в Москву за ним поехать, адвоката нанимала, да. Как-то вызволила его тогда, не знай уж, каким макаром. Тогда за колоски и то — сажали! — старик вздыхает и впадает в привычное оцепенение.

Я невольно отвлекаюсь, и мой взгляд скользит по стенам избы деда Василия: черно-белые, почти вы­цветшие фотографии, вставленные в узкие и широкие рамы; большой позапрошлогодний календарь с рекла­мой минеральной воды; потрескавшиеся обои, через которые проступает еще один серый бумажный слой; по-стариковски аккуратная кровать с занавеской — всё в избе выдает жизнь одинокую, для которой прошлое намного важнее настоящего и будущего.

Я-то уждевятый год холостой хожу, — словно отве­чая на мои мысли, говорит дед Василий. — Катей звали.

Я вздрагиваю.

Мою тоже… — произношу я неожиданно для себя и тушуюсь. — Тоже Катей зовут.

Суворов кивает и предлагает мне чаю.

Покрепше, конечно, надо бы чего-нибудь достать, да уж мне плохо от нее, от водки-то, а один-то не упо­требляешь ведь — не алкоголик, чать? — старик тихонь­ко смеется и дает мне указания, как обращаться с его газовой плитой: я вызвался помочь…

* * *

А ты ему часом не родственник? — спросил дед, когда мы с ним уселись на кухне за небольшой дере­вянный стол с потертой скатеркой. — А то как-то по­хож немного…

От новой выходки Суворова я опять вздрогнул. В мгновение ока я вообразил известные мне фотогра­фии Ерошкина и попытался сравнить с тем, как я сам представлял собственную внешность.

«Ни малейшего намека на сходство: старик ошиба­ется», — решил я, но на всякий случай спросил: нет ли у деда Васи фотографий с Кузьмичом.

Да где-то одна завалялась, наверное, — обрадовал неожиданной новостью мой собеседник. — Мы с ним как-то щелкались на память. Не знай, найду ли?

Он приподнялся и поковылял в зал, чтобы при­нести фотографии. Я с нетерпением стал ждать его возвращения, поскольку до той поры в моей коллек­ции были копии всего трех фотографий известного кувайца.

Дед копошился довольно долго, но наконец при­нес картонную коробку. Усевшись поудобнее, Суворов извлек из нее свои сокровища: перетянутые резинкой две кипы черно-белых снимков и один зеленый фото­альбом советского образца. Затем он неторопливо стал их разглядывать, и я понял, что до фото с Ерошки- ным мы доберемся еще нескоро, — если вообще когда- нибудь сделаем это. Разговорчивый старик принялся пересказывать то, что по ассоциации вызывал у него в памяти тот или иной снимок. Я боялся шелохнуться, чтобы не прервать поток его воспоминаний и указа­ний.

Это вот Катя с сыном — вишь, какой курносый? Он в мать пошел. А вот я с нашими доярками, из совхозу. Это в каком же году-то? — дед повертел «карточку» и, не найдя никаких указаний на этот счет, пробормотал вполголоса: — Шестьсят третий, наверное!

Он передает мне фото, я кладу некоторые из них на стол и перефотографирую на свой цифровик.

А это вот брат Федор, он еще в шестьсят пятом на тракторе перевернулся — шею ему перебило. Тогда и схоронили. На гармошке играл, знаешь как! — фото­графия в руках снова меняется: дед держит снимки, словно колоду игральных карт, и «раздает» мне вос­поминание за воспоминанием. — А вот и Кузьмич! Ну, тут он мелкий, много народу-то.

Суворов отдает мне общую черно-белую фото­графию, на которой запечатлены несколько десятков человек. Лицо Ерошкина, указанное дедом Василием, почти незаметно на старом, потрескавшемся снимке.

Я едва успеваю нажать кнопку на цифровике, а дед уже спешит тасовать дальше свою «колоду».

Это мы на свадьбе чьей-то. Сына, наверно, женил. У него трое — две девчонки и сын. Уж университеты давно покончали. Ага. У меня правнуков только пять штук! — улыбается дед Василий.

Наконец он замирает, внимательно вглядывается в фото и молча подает мне. Еще до того, как я ощу­тил пальцами глянцевую поверхность старой фото­графии, я почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой. По всему телу прошла волна непонятного волнения; голова закружилась, и стены избы заколы­хались, как вода от слабого ветра.

Со снимка на меня смотрел молодой человек лет двадцати пяти — в темном пиджаке и при галстуке. Фотография была явно «парадная»; выражение лица мужчины — подчеркнуто серьезное и строгое. До этого я никогда не видел фото молодого Ерошкина, быть может, именно поэтому сходство не было так очевидно.

Форма черепа, небольшая ямочка на подбородке — прямо под нижней губой, нос, расположение бро­вей, лоб, глаза — всё это не могло быть только само­обманом…

«Бог мой! Но почему же раньше… Раньше почему никто не сказал, не обратил внимания?» — потрясен­ный, я совсем забыл, где нахожусь, и бездумно рассма­тривал изображение лица молодого Кузьмича, погру­женный в собственные мысли.

Я пересниму? — выдавил я наконец из себя и по­смотрел на Суворова. Он отвел глаза от меня и кивнул. Вероятно, он заметил мое необычное состояние. Од­нако я не мог предположить, что дед так точно опре­делит причину моего волнения.

Ты ведь родственник ему? Ведь одно лицо, ей- Богу! — дед вдруг размашисто перекрестился. — Цар­ствие тебе Небесное, Иван Кузьмич! — затем он помол­чал и начал собирать фотографии в коробку. Я понял, что пора восвояси.

Уже на пороге, когда я на прощанье пожал сухую и прохладную ладонь деда Василия, он посмотрел на меня и снова задумчиво пробормотал вполголоса:

«Царствие ему Небесное…».

* * *

Вечером, после того как Катя с Лерой заснули, я заставил себя вернуться к сделанным фотографиям. Открыв цифровую копию на компьютере, я еще раз внимательно посмотрел на снимок молодого Кузьми­ча — и никак не мог понять, что же меня так поразило.

Ну есть небольшое сходство — и что? — я почув­ствовал явное облегчение. — Если долго чем-то зани­маешься, в конце концов уподобляешься объекту сво­его пристального интереса… Но не настолько же! — я почти вслух рассмеялся своей шутке и отправился на боковую, уже не думая о пережитом в доме Суворова.

Глава 15. Гостья из Лавы

Насколько я помню, это произошло недели через две после моего посещения деда Васи Суворова. Я вер­нулся с работы довольно поздно: нужно было допи­сать статью о проблемах с водой в нескольких селах. За ужином Катя обмолвилась, что меня искала какая- то пожилая женщина.

Говорит, что приехала из Лавы — специально, что­бы с тобой увидеться!

Так ты бы мой сотовый ей дала! — сказал я, зевнув. «Скорее всего, по работе что-нибудь», — решил я про себя и собрался в свою комнату, чтобы отдохнуть.

Нет, она хотела с тобой лично увидеться — сказала, что придет к нам после семи! — ответила жена и начала убирать со стола.

Меня это не слишком обрадовало, но уже через 10 минут я напрочь забыл обо всех женщинах из Лавы, устроившись на любимом диване с книгой. Через не­которое время дверь приоткрылась, и Катя вполголоса сообщила, что «она пришла, ждет тебя». Я быстро при­вел себя в порядок и вышел в зал. Передо мной стояла дама лет шестидесяти; на голове у нее был цветастый платок Ее одежда — зеленоватая кофточка и бесфор­менная черная юбка с цветным подкладом — напомни­ла мне о чем-то цыганском.

Она быстро и оценивающе взглянула на меня и, поздоровавшись, начала смущенно оглядываться по сторонам. Я понял, что ей хочется поговорить со мной наедине и пригласил в свою комнату, шепнув по дороге жене о «чашке чая».

Я сама в Лаве живу, но родом из Кувая, — начала она, после того, как мы расположились на диване. Я заинтересованно кивнул, ожидая продолжения. Ока­залось, что зовут мою гостью Натальей Высоцкой. Она не стала тратить время на преамбулы и сразу перешла к сути разговора.

Слышала о вас, что вы ездите везде, интересуетесь необычным… Подумала, что вам любопытно будет… В общем, я лечу людей, нахваталась ото всех помалень­ку. Вам это интересно, Петр? — она прервала себя и вы­жидающе посмотрела мне в глаза.

Я кивнул, подтвердив, что действительно несколь­ко лет езжу по Ульяновской области, записывая о «не­обычных людях». Затем попросил разрешение вклю­чить диктофон. Она согласилась и продолжила.

Как это все началось: у меня сын маленький се­рьезно заболел. Я сначала по врачам моталась — то в Ульяновск, то в Саранск. А затем мне посоветовали к бабке одной обратиться — у нас в Лаве жила (я в Лаву- то замуж вышла). Она вмиг его на ноги поставила. И я вот с тех пор заинтересовалась, думала всё: «Ну, как же это возможно-то?». А еще у меня в роду»тётка была — ее все «Никудышкой» звали. Говорят, ее чуть живой не схоронили. Заснула она вроде как, а разбудить не смогли… И дышать совсем перестала. Понесли на тре­тий день в гробу на кладбище, а она как встанет — так ее уронили, народ весь в страхе разбежался! Вот после этого она… будущее научилась угадывать, — гостья сно­ва оценивающе посмотрела на меня и замолчала.

Я слушал ее с возрастающим интересом, но все не мог взять в толк, зачем она приехала в Сурское. Неу­жели только для того, чтобы переговорить со мной? В своей газете я иногда публиковал статьи, основанные на моих записях «о необычном», однако эти тексты были ненавязчивым, «популярным» и по возможно­сти безопасным для моих рассказчиков изложением некоторой «сути». Другими словами, я старался избе­гать конкретных указаний на «место действия» и не называл настоящих имен моих информантов.

«Она приехала, чтобы я написал о ней газетную статью? — продолжал размышлять я. — Или чтобы про­сто рассказать о себе? Это здорово, конечно, но…» — все мои сомнения разрешились буквально через полчаса нашей с ней беседы.

А потом я сама серьезно захворала. Ко мне каких только шарлатанов не приходило: «Мы тебе поможем, только вот заплати!». Я и не знала, на что решиться: обратиться в больницу или же поверить «бабкам». И вот Володька (это муж мой) собрался в Кувай: он тогда на грузовике хлеб по селам развозил. А у нас ведь там старичок один жил, угадывал больно хорошо, — тут я невольно вздрогнул, и от нее моя реакция не ускольз­нула; мне показалось, что едва заметная улыбка трону­ла ее губы, но я не придал этому значения. — Так вот я по старой памяти попросила мужа заехать к Кузьмичу да узнать у него, как мне поступить. Володька поехал, зашел к нему — они немного были знакомы. Ну, «разда­вили» бутылочку, и мой-то уж назад засобирался.

«Что ж ты, — это ему Ерошкин говорит, — забыл, что ли, о чем жена тебя попросила?». Он так и ахнул от удивления! «Скажи ей, чтобы гнала всех этих шарла­танов в шею: «белые халаты» ей помогут!». Ну и всё: я сразу к врачам в Саранск — у меня по женской части проблемы были…

Высоцкая замолчала и поднесла чашку с чаем к гу­бам. Затем она как бы в раздумье взялась за кольцо на левой руке и принялась слегка вращать его на пальце. Наконец я решил, что молчание затянулось, и задал ей вопрос про Кузьмича — для того, чтобы выяснить, зна­ет ли она еще что-нибудь о нем.

Как же! — кивнула моя собеседница. — Ерошкин — это уникум, каких еще поискать. Ведь вы знаете, как он свой дар получил?

Я пересказал ей историю, которую не раз слышал от его внучки — про контузию во время Первой миро­вой войны и видении белобородого старика, прикос­нувшегося к кудрям будущего предсказателя.

Не-ет. Я слышала совсем про другое! — возразила гостья из Лавы. — Он сидел в тюрьме, не знаю, почему он туда попал… Ну, в общем, Кузьмич еще молодой со­всем был. И вот с ним вместе сидел один старик — он что-то «знал». Они на пару с другим парнем ухажива­ли за этим стариком. И вот тому умирать пришло вре­мя — может, болезнь или еще чего. Старик подозвал их двоих и говорит: «Я вам передам, что знаю, хорошие вы парни! Но поделю, говорит, — ну, стало быть, дар- то этот свой, — поделю!» — одному, это Ерошкину-то, досталась вот эта ворожба (он ведь сам-то не лечил — только направлял к кому-то), а этому второму парню — лечение досталось. Второй потом в Помаеве жил — его Борькаевым звали. Не слыхали о нем?

Я ответил ей, что про помаевского дедушку тоже слышал. Сейчас Помаево уже исчезло. Как-то раз мне приходилось бывать в этом заброшенном селе, распо­ложенном совсем недалеко от Кувая. От бывшего по­селения — со своим совхозом, почтовым отделением, кузницей — в настоящий момент ничего не осталось. Сохранились лишь остатки деревянной церкви да одна покореженная изба. Именно в Помаево Кузьмич нередко посылал своих «клиентов» на излечение — и, по свидетельству многих, делал это не зря.

Версию с обретением дара в тюрьме я также запи­сывал, но обычно говорили об этом туманно, не упо­миная деталей. Неудивительно, что я весь просто за­светился от такой удачи.

Так ведь я, Петр… Извиняюсь, как вас по батюшке? Петр Федорович, как раз по этому поводу и приеха­ла… — она сделала многозначительную паузу, и я вдруг ощутил тревогу, которая мгновенно пришла на смену радости от удачной записи.

Приехали, чтобы рассказать мне про Ерошкина? — спросил я быстро, постаравшись не выдать своего не­понятного волнения.

Не-ет, — уклончиво протянула Наталья. — Чтобы узнать от вас…

О Кузьмиче?

Высоцкая в ответ неопределенно повела плеча­ми. Я принял это в качестве знака согласия и начал ей вкратце излагать основные сведения о Ерошкине, за­писанные мною за время жизни в Сурском.

Она терпеливо слушала меня минут десять, затем вздохнула и перебила меня.

Петр Фёд… Можно я без отчества? Уже поздно, я боюсь, что мы с вами еще не скоро свидимся: я се­годня ночую у подруги, она здесь живет, в Сурском, а завтра с утра уеду к себе. Приехала я не только, чтобы поговорить о Ерошкине… Скажите, вы не могли бы по­мочь мне?

Конечно, если это… в моих силах! — я смотрел на нее, не отрывая глаз, и даже не мог предположить, что последует дальше.

Дело в том, что… — она говорила медленно, как бы обдумывая каждое слово. — В том, что… у меня стряс­лась большая беда: пропал внук, ему девятнадцать лет. В милиц… или как там её называют сейчас — в полицию я обращалась, конечно. Заявление у них лежит. У мате­ри его, это дочки моей — настоящий шок Мы не можем и представить, где он. Перебрали сотни вариантов, ис­кали всем селом, обзвонили кого только можно. Уже десять дней прошло! — тут она всхлипнула и принялась искать в сумке платок Я сидел, весь окаменев от нео­жиданности. Ни одной мысли в моей голове не было. Единственное, что я мог делать, это молчать.

Высоцкая вытерла глаза и наконец взглянула на меня.

Вы так побледнели… Я что-то не так сказала? Вы извините меня, но я сейчас в таком состоянии, что мне не до приличий. Вы сможете… сделать… Ну, сказать мне, где он?

Но — как?! — выдохнул я. — Я не… Я же не ворожец. Я просто интересуюсь, собираю, исследую… Вы глубоко заблуждаетесь!.. — я не смог усидеть на месте и начал расхаживать по своей комнатушке два шага вперед — два назад. — В конце концов это смешно…

Это совсем не смешно! — резко оборвала меня по­сетительница и тоже привстала.

Послушайте, может, еще чаю? — брякнул я, не зная, о чем говорить в такой ситуации. Она отрица­тельно покачала головой, но тем не менее снова села на диван.

Вы понимаете: это мой единственный внук! Мы все просто с ума сходим: жив он или нет? Нам хотя бы это узнать! Ведь вы… можете? — женщина умоляю­ще взглянула на меня. Я поперхнулся и сделал еще не­сколько «ходок» по комнате.

Вы глубоко за-блу-жда-е-тесь! — отчеканил я. — Не знаю, кто и как именно вам рассказал обо мне, но всё это неправда! Я журналист, учитель — кто угодно, но никак не предсказатель. У меня никогда ничего по­добного не было! Никаких способностей — даже наме­ка на это! Вы понимаете?

Она вздохнула и засобиралась. Я вызвался ее про­водить, поскольку уже стемнело. Однако Высоцкая от­казалась, отговорившись тем, что идти до ее подруги совсем недалеко.

Когда я вышел вслед за ней на крыльцо, она, попра­вив платок на голове, обернулась на прощанье в мою сторону.

Петр… Федорович, если вы все-таки как-то реши­тесь, то ради Бога — помогите. Внука зовут Сашей — это я на всякий случай… — она махнула в мою сторону ру­кой, и вскоре ее фигура растворилась в темноте.

После ухода Высоцкой я долго не решался вернуть­ся домой. Захотелось покурить, но идти за сигаретами в избу я не смог себя заставить.

«Вот дожил! Тихонов ведь меня предупреждал, что дело закончится чем-нибудь подобным… — корил себя я. У меня было какое-то странное настроение в тот мо­мент: с одной стороны, усталость и чувство внутрен­него неприятного напряжения все еще не оставляли меня. С другой — мне хотелось смеяться.

«Вот ведь — в ворожцы попал! Скоро проходу не бу­дет от посетителей — совсем как у Ерошкина! Чем же это обусловлено? Что в моем поведении заставило людей думать так обо мне? Неужели только мои рас­спросы оказали на них такое странное влияние?».

Я размышлял о случившемся почти час — пока Катя не вышла и не загнала меня домой. В итоге я успоко­ил себя приблизительно таким рассуждением: «Если в обществе есть некая потребность — значит, должен по­явиться и способ ее удовлетворения. Люди часто стал­киваются с ситуацией неопределенности, с события­ми и проблемами, которые не могут быть разрешены обыкновенным способом. Болезни, потери, какие-то испытания — все это выбивает человека из колеи, ли­шает его чувства контроля над реальностью. Вот тогда люди и ищут помощи у различных колдунов, знахарей и предсказателей — на что не пойдешь, если под угро­зой самое важное — здоровье, счастье твое и близких?

мышлений…».

Кузьмич приснился мне в очередной раз через че­тыре дня.

Глава 16. Девятый квартал

Помещение было похоже на предбанник На по­темневший стол, за которым мы сидели, лился ту­склый свет, пробивавшийся из маленького оконца сверху. Кузьмич с озабоченным видом нарезал хлеб; прямо передо мной возвышалась большая банка с со­леными огурцами, справа стояли две рюмки на высо­кой ножке и бутылка из зеленоватого стекла.

Ну, чего сидишь? Наливай! — ворчливо сказал он, устраиваясь поудобнее на лавке. Я покорно налил обе рюмки.

Краев не видишь, что ли? Лей полную! — велел Ерошкин и вдруг нырнул куда-то под лавку. Оттуда он извлек кусок предусмотрительно нарезанного сала, завернутого в чистую белую тряпочку. — Это от Марьи Николаевны! — уже более мягким тоном провозгласил он, и я кивнул.

Мы молча чокнулись рюмками, и Кузьмич с какой- то осторожностью, словно совершая священнодей­ствие, влил в себя всю рюмку. Затем он отломил кусок черного хлеба и принялся жевать. Я последовал его примеру и почувствовал, как спиртовая настойка обо­жгла горло и приятным теплом разлилась по всему телу.

Сам делал! — похвастался Кузьмич. — Ешь-ешь, ее закусывать обязательно надо, а то желудок сгубишь. Сало, сало бери!

Пока я жевал хлеб с салом, он внимательно посма­тривал на меня исподлобья.

Еще? — спросил он. Я попросил чуть повременить.

Что мало употребляешь? Оно правильно. Тут меру надо знать! — сказал он и, снова откупорив бутылку, на­лил по полрюмки каждому. — Друзья-то — они разные бывают. Особенно под этим делом! — он взглядом ука­зал на спирт. — Знаешь, может, и не друзья они ему во­все были — а так, собутыльники. Черт! — Кузьмич вдруг грохнул по столу кулаком. — Не умеешь пить — и нечего тогда с этим связываться. Голову-то терять зачем?

Я не мог понять, о чем он говорит, и смотрел на него, почти не шевелясь.

Ну, что обмер-то? Давай за знакомство? — он с такой же осторожностью, почти с нежностью, небольшими глотками отправил содержимое рюмки по прежнему адресу. Я решил не отставать от него.

Про Сашку ей скажешь так, — сказал он некоторое время спустя. — Там лес у них, в Лаве-то, он на «квар­талы» вроде как разбит, они знают. В девятом, слышь? Девятый квартал — там пусть ищут. А кто это сделал — догадаются и без нас! Понял теперьча?

Я кивнул. Он смотрел мне в глаза, не моргая.

Жалеешь, что связался? Тут, брат, выбора, может, и не было никакого. Иногда ведь думаешь, что ты вы­бираешь, а это тебя выбирают… К дяде своему сходи — он расскажет! — Ерошкин тут еще раз с силой ударил кулаком по столу, одна из рюмок подпрыгнула и уда­рилась о деревянный пол. Послышался неестественно громкий и пронзительный звон бьющегося стекла, он не прекращался несколько секунд, пока я не проснул­ся и не выключил будильник в сотовом телефоне.

Наверное, Ерошкин в свое время успешно справ­лялся с этой своей ролью, а после его смерти образо­вался определенный вакуум, который люди и пытают­ся заполнить. «Интересуешься — значит, так или иначе сам связан с этим!» — вот и всё, весь нехитрый ход раз Сколько уже? — сонным голосом спросила Катя. — Лера спит? Тогда я еще подремлю…

Не слушая жену, я вскочил с кровати и почти бегом бросился в коридор, где лежал блокнот с ручкой. Я бы­стро записал только что увиденный сон, боясь, что за­буду детали.

Через полтора часа я был уже на работе. Колебался я до самого обеда, но затем решился и узнал у коллег, как можно дозвониться до администрации Лавы. Там мне подсказали телефон Натальи Высоцкой.

Он сказал… — начал говорить я, когда поздоровал­ся с ней, но спохватился и замолчал.

Что? — с придыханием спросила она; я ощущал ее напряжение чуть ли не позвоночником.

У вас там кварталы, в лесу. Искать надо в девятом. Больше я ничего не знаю, извините!.. — не в силах далее слушать ее дыхание, то и дело прерывающееся всхли­пами, я тихо повесил трубку.

«Зачем я это сделал? — я обхватил голову руками. — Что если все это только бестолковый сон, а люди будут искать, переживать? Господи! Всё-всё! Надо бросать- бросать это дело к черту!».

Прямо с работы я потащился к дяде, понимая, что ничего, кроме «я же говорил тебе!» от него наверняка не услышу. К моему удивлению, ожидаемый «сцена­рий» не был реализован. Дядя среагировал на расска­занное мною совсем по-иному.

Если б это было не твое — ты бы и не стал инте­ресоваться. Забросил бы всё давным-давно. А тут… Девятый квартал, говоришь? Найдут не найдут, она тебе все равно сообщит. Да-а, — протянул он, и я вдруг понял, что впервые вижу дядю в растерянном состоя­нии: он нервно теребил усы, несколько раз вставал и садился; затем предложил вина. Я махнул рукой в знак согласия.

Вот елки-палки! — как-то по-детски провозгла­сил Тихонов после того, как опустошил полстакана.

Как он тебе там про меня сказал-то? «Иди, говорит, к дяде?». А я ведь, честно слово, не знаю даже, что тебе и сказать, Петь! Веришь? Раньше говорил тебе: «Не свя­зывайся, мол! Пожалеешь!». А теперь какя скажу, ежели ты людям помогаешь! А?

Я вздрогнул.

Чё ж побледнел-то?

Да не помогал я никому! Еще ничего не ясно. Всё это сны — дурацкие сны, которые у меня вот уже где! — я показал на горло. — Брошу я всё это, дядя. К черту!

Ну-ну… — Тихонов улыбнулся и подлил мне вина.

Кто же возражает, тут и горячиться нечего. Бросишь

твой выбор, продолжишь дело — снова твое решение. Разве здесь кто вправе указывать?

Я соглашался с ним, потягивал вино, но тревога из души не уходила.

Глубоким вечером, уже когда я был дома, мне по­звонили на сотовый — кажется, кто-то из соседей На­тальи Высоцкой. Труп ее внука нашли в лесу.

Глава 17. Прощание с Куваем

В тот момент у меня и возник страх перед «Ерош- кинской темой», почти суеверное опасение того, что, если я продолжу свои расспросы о Кузьмиче, — повто­рится нечто подобное лавинскому случаю.

Однако день шел за днем, неделя — за неделей, и мой страх стал притупляться. Быть может, помогло и то, что я с головой ушел в работу; к тому же подраста­ла Лерочка — через несколько недель ей должно было «стукнуть» два годика. Ежевечерние прогулки с ней до­ставляли мне настоящее удовольствие и «отнимали» у меня то самое свободное время, которое я ранее тра­тил на обработку записанных материалов, связанных с кувайским ворожцом. Надо сказать, что объем этих материалов был действительно гигантским — многие десятки часов звуковой записи. К тому времени я смог расшифровать лишь половину из них.

После дня рождения дочки у нас произошла первая крупная ссора с женой. Повод для конфликта был пу­стяковый. Я понимал, что на самом деле причиной Ка­тиного раздражения является ее «нерабочее положе­ние» (это ее дословная фраза). Она нередко сетовала на то, что «сидит у меня на шее». Я, конечно, возражал и напоминал ей, что потерпеть осталось не так мно­го времени — Леру скоро можно будет отдать в детсад. Тогда Катя находила новый повод для огорчения: она сомневалась, что вообще сможет найти себе работу.

Петь, ведь два года уже прошло после окончания училища — а стажа у меня никакого!

Однажды я предложил ей продолжить образова­ние и поступить в наш педуниверситет. Она в ответ отрицательно покачала головой.

Это еще несколько лет потерять, а я работать хочу!

Да кем же? Учителем?

В школу ее особо не тянуло, и это, конечно, тоже создавало свои трудности: нужно было искать работу не по специальности, а это означало не так много ва­риантов: предложили бы разве что стать продавцом — не более.

После ссоры мы дулись друг на друга дня три, а за­тем я принялся-таки искать работу для жены.

Устройство ребенка в местный детсад и поиски свободных вакансий — всё это заняло меня приблизи­тельно еще на полгода.

Как всегда, выручил нас Тихонов: в районной ад­министрации образовалась вакансия «специалиста по молодежи».

Должность не пыльная, но ответственная! — го­ворил, потирая руки, дядя. — Глядишь, это ее немного образумит, убавит прыти-то. Да и вам — всё помощь в семейный бюджет!

Я и не знал, как его благодарить. А затем наступил октябрь, а с ним — и мой отпуск. Я вытерпел три дня безделья, а потом вернулся к обработке записанных материалов.

* * *

Он мне как говорил: «У меня — как в кино!». Под ватулой он когда лежал, у него вот картинками, зна­чит, все там показывало. И он напрямую не говорил — чтоб, так сказать, «в лоб». Нет. Обиняком всё. Вот его спросят там про кого-нибудь, а он начнет описывать: «Вот вижу там человека, с бородой, в рубашке». Или: «Дом, с забором зеленым, рядом — елочка растет». Описывал, да.

А один раз — Кузьмич уж старый был, слепой. Меня мамка попросила ему ногти на ногах постричь. Я взяла его за ногу, а у самой в мыслях-то: «Вот как он угадывает-то?». Я однажды видела: он иногда ногу на ногу клал и пальцем одной ноги будто страницы перелистывал. И, значит, я сама стригу и сама думаю про это. И он ка-ак ногой-то мне даст! Я даже охну­ла. И после этого он мне сказал: «Тебе, Сашенька, это­го не надо знать! Крест это тяжелый, не передается у меня!..».

Я в очередной раз переслушиваю запись одной из своих бесед с внучкой Ерошкина. В последнее время меня особенно интересовало описание именно этого момента — подробностей того, как происходил при­ем «клиентов» Кузьмичом, что и как он говорил, как именно совершался сам процесс «ворожбы».

Сравнение с «кино» мне особенно понравилось — оно было понятно и легко представимо.

«Это словно видения наяву, сны, воплощенные в реальность, совсем как у меня! — сказал я сам себе и тут же прикусил язык — Нет-нет, вовсе не так, как у меня. Ничего подобного! У меня по-другому».

Я «циклился» на этой мысли, заставлял себя за­быть о своем увлечении, но затем снова возвращался кЕрошкину.

За расшифровками я просидел до следующего лета и наконец снова собрался съездить в Кувай — в четвер­тый и в последний раз. Я решил вновь побеспокоить внучку предсказателя, хотя чувствовал при этом боль­шое внутреннее неудобство. Как выяснилось, у тети Саши уже длительное время серьезно болел, муж и отвлекать ее надолго своим разговором была просто кощунством.

.До Кувая пришлось добираться на попутках: авто­бусы в этот «медвежий угол» ходили изредка и в очень неудобное время. Впрочем, как оказалось, это было только на пользу: почти все, кто подвозил меня, так или иначе слышали о Кузьмиче и с охотой пополняли мою коллекцию рассказов.

Один из астрадамовских мужиков, который на своей «Оке» согласился довести меня до Кувая, при­помнил, как благодаря Кузьмичу они нашли про­павшего быка. Еще один попутчик поведал, как его бабушка ходила узнавать у Ерошкина о своем муже, пропавшем на войне. В общем, тексты были достаточ­но типичные, однако меня радовала любая крупица информации об известном кувайце.

Тетя Саша встретила меня с усталостью в голосе: муж и впрямь требовал неусыпного внимания; не­сколько раз во время нашей короткой беседы она уходила посмотреть на него. Однако затем она раз­говорилась, глаза ее заблестели: было видно, что она сама рада отвлечься от горестных мыслей о настоя­щем.

В этот раз она показала мне новые фотографии с Кузьмичом — из тех, которые все никак не находились в мои прежние посещения. Многие известные мне тексты я записал от нее повторно; это было для меня также важно — для подтверждения некоторых моих научных наблюдений.

Также в эту поездку я собирался посетить местное кладбище; внешней целью было сделать несколько качественных фотографий могилы Ерошкина, но на самом деле — просто захотелось посидеть на лавочке возле его могилы, поразмышлять да подумать…

Наша беседа с тетей Сашей завершилась чаепити­ем. Когда мы сидели за столом на небольшой кухне, лицо ее вдруг просветлело, и она сказала: «Подарю я тебе, Петь, на прощанье его рюмочку! Хочешь?». От неожиданности я не нашелся что ответить. Она от­крыла буфет и достала граненую рюмку на высокой ножке. Я сразу вспомнил те тысячи алмазных брызг, на которые разлетелась ровно такая же рюмка — в одном из моих сновидений о Кузьмиче.

Хозяйка заботливо обтерла запылившийся пода­рок полотенцем и поставила передо мной.

- Он пил из нее полжизни, любимая его рюмоч­ка. Уже в старости окунал туда только указательный палец, подносил к губам и говорил: «Былоча, у меня печень не принимает, Сашенька. Хватит — попил за век-то…».

Я с внутренним трепетом прикоснулся к прохлад­ному стеклу: этот подарок был для меня настоящим чудом. Я ощущал себя, словно кэрролловская Алиса, которой вдруг удалось после посещения Зазеркалья прихватить с собой в нашу реальность свидетельство существования другого мира.

Несмотря на то, что всю беседу с тетей Сашей меня так и подмывало рассказать ей и о сновидениях и о случае в Лаве, я не решился это сделать. Мне казалось, что такой мой поступок привнесет только излишнюю тревогу в ее сердце — и без того измученное пережива­ниями из-за болезни супруга…

* * *

На кладбище меня охватило удивительное состоя­ние: было тихо, как перед грозой. Иван Кузьмич смо­трел на меня с фотографии на памятнике задумчиво и уже без прежней строгости, так поразившей меня во время первого посещения. Я закрыл глаза, не думая ни о чем. Мне было так хорошо и спокойно, как, навер­ное, никогда еще не было. Затворяя за собой кладби­щенскую калитку, которая играла, скорее, символиче­скую роль (общая ограда во многих местах прогнила или просто отсутствовала), я думал о том, что време­ни и смерти действительно когда-нибудь не будет. А может, их и сейчас уже нет?

«Ведь сумели мы с ним узнать друг друга, несмотря на то, что он совсем из другого времени — эпохи, кото­рая ушла еще до моего рождения? Наверное, в этом и есть высший смысл поминовения умершего человека — тем самым мы не даем ему полностью уйти в небы­тие. Тем самым и нечто иное, иной мир приближает­ся к нашему…».

Повернувшись спиной к кувайскому кладбищу, я побрел в сторону выезда из села. Я знал, что мне на­верняка придется долго идти пешком: попутки в та­кое время — редкая удача. Небо потемнело и угрожало проливным дождем; ветер создавал недалеко от ас­фальтовой дороги маленькие смерчи, и мне прихо­дилось удерживать бейсболку рукой, иначе она улете­ла бы далеко в поле.

Однако я почти не обращал на это внимания и легко шел вперед. Березовая роща, расположенная рядом с выездом из Большого Кувая, сменилась за­сеянным полем. Ощущение чуда и радости, которое я почувствовал там, на кладбище, не оставляло меня. Вероятно, именно тогда мозаика собранных текстов наконец-то сложилась в моей голове в какую-то одну, целостную картину — пусть и не совсем законченную.

Литературное приложение к газете «Ульяновская правда» «СИМБИРСКЪ»№5, 2013

Владимир Меньшиков

Сначала сестра, а потом мы с братом, два года учились в Саре, жили на квартире, про хозяйку чего только не говорили, особенно про её младшую сестру. Но мы были атеистами, наш отец в Пасху демонстративно копал огород, соседи кричали ему: «Василий Григорьевич, нельзя грех в Пас ку работать», он только улыбался. Хозяйка квартиры была просто божий одуванчик, средняя сестра работала в школе, правда младшая была шустра. Вот и верь слухам.

Да, рассказы впечатляют! Живший в прошлом веке М. Пришвин много путешествовал по России, знал и любил эту Землю и людей живущих па ней. У него много подобных рассказов, он утверждал, что всё это от невежества и темноты масс. В любой провинциальной газете масса объявлений: сниму порчу, сглаз, помогу в бизнесе и т.д. Все наверное помнят: Чумака, Кашпировского, Гробового, Глоба, все они просто хорошие психологи, психоаналитики и больше ничего. А предсказать будущее не удавалось ни кому: Нострадамус, жрецы Майя и им подобные. Чтобы предсказать, надо чтобы время двигалось из будущего в прошлое, а не наоборот. А лекарей у нас в России полно, меня вылечил от отита простой советский инженер, а врач не смог.

Аноним

Есть еще одна статья в газете «Ульяновск сегодня» Автор тот же Евгений Сафронов.
Загадки Ульяновской области
В начале августа мне удалось присоединиться к фольклорно-этнографической экспедиции, организованной несколькими энтузиастами «от науки». Мы посетили ряд сел Майнского и Сурского районов нашей области.

Кувайский ворожец
Первые три дня участники экспедиции провели в селе Большой Кувай (Сурский район). Основной целью было завершить сбор сведений об уникальном кувайце, о котором до сих пор сохраняют память как жители нашей области, так и соседних регионов. Речь идет об Иване Кузьмиче Ерошкине — местном провидце и предсказателе, обладателе редких способностей, подтвержденных многочисленными свидетельствами очевидцев.
Пропадет ли теленок, украдут ли ценную вещь, приключится ли какая хворь — все идут к Кузьмичу. — Тятяка всегда говорил: «У меня — как в кино, вот показывают, как в кино: кадры вот такие вот!» — рассказывает внучка провидца, пытаясь описать то, как происходил сам процесс ворожбы. Предсказатель накрывался «куфайкой» и объяснял гостю, где искать пропажу (или лекаря, который поможет), основываясь на образах, являющихся ему в искусственно созданной темноте. Ласковое «тятяка», по словам родственницы Кузьмича, было принято в их семье вместо «дедушки». Вообще, судя по отзывам многих жителей, Ерошкин был неординарным человеком не только из-за способности предвидеть будущее. Переживший в сталинские времена ссылку и тюремное заключение, он, помимо всего прочего, обладал недюжинной физической силой (нагружал телегу дровами до тех пор, пока сам мог приподнять ее за заднее колесо, — тогда только позволял лошади везти повозку), а также был одним из лучших валяльщиков валенок в округе.
Приведем в качестве примера описание лишь одного случая, связанного с помощью кувайского провидца: — Один раз дежурный в районной милиции задремал, а его начальник зашел, увидел, что тот спит, взял у него печатную машинку и спустил на веревке в колодец. А в то время за такую пропажу могли очень строго наказать. Ну, дежурный подумал-подумал — и поехал к Кузьмичу. Тот накрылся и говорит: «В колодце твоя машинка! А вор — рядом с тобой сидит!». Дежурный вернулся и вытащил машинку из колодца. Начальник его спрашивает: «Ты как узнал, где она была спрятана?» — «К Ерошкину ездил!». Начальник говорит: «На пятнадцать суток его за это посадить надо!». Ну, сказал — и ладно. А наутро Ерошкин сам заявляется в милицию. Его спрашивают: «Ты чё?» — «Вы же вызывали, товарищ начальник!» — «Ну, говорил про тебя…Вот ты лучше скажи, что у меня в кармане есть? Скажешь — отпущу!». Кузьмич прикрыл глаза кепкой и потом отвечает: «Три рубля денег! От жены спрятали, пропить собираетесь!». Начальник в ответ выругался и отпустил его на все четыре стороны.
Умер Ерошкин в 1980 году, оставив после себя не только добрую память, но и ряд предсказаний о далеком будущем Большого Кувая. Так, по его словам, через некоторое время на месте этого села возникнет город, а на знаменитом тихвинском роднике (названном так в честь явившейся здесь тихвинской иконы Божьей Матери) будет санаторий (лечебница). Привыкшие к тому, что многие пророчества Кузьмича сбывались, кувайцы относятся к этим предсказаниям с доверием: кто знает, как изменится судьба их малой родины с течением времени?

Сергей Друзин

Все без исключения жители поселка 70-х и ранее слышали фамилию Ерошкин. В ответ на сложный вопрос часто отвечали » Я тебе Ерошкин Что ли?». И из поселка были ходоки к Ерошкину по сложным вопросам. Все -таки был у него какой то дар. Вряд ли на пустом месте могла родиться такая слава.


Рубрики: РАЗНОЕ-ИНТЕРЕСНОЕ

Метки: , ,

Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.

Комментарии:

Ваш отзыв